Журавлиный след

Глава 7. Хозяйка и журавль

Подаренный ледяным прикосновением сон прошел. Исчез из памяти образ цветущих яблонь, уступив место гаданиям и догадкам. Таир кутался в шубы и платки, согревал пальцы дыханием и щипал кончик длинного носа, пронизываемый не столько холодом, сколько страхом неизвестности.

Зимние дни и ночи плыли подобно мигрирующим стаям рыб, отбрасывая на дворец волны света и тени. Далеко-далеко Лебяжий край собирался кануть в долгую дремоту: облетала листва, меркли краски медуницы и морозницы, устилала неведомые тропы шаль плешивых туманов.

Не знал Таир более услужливого обращения даже тогда, когда объявили его степным женихом, когда надели помолвленный венок из репея и гречихи. Безобразные приспешники морозов подавали ему горячие чаи всех видов, варенья сахарные и пряники медовые. Подавали так точно откармливали птичьего сына к приходу Коляды, чтоб после испечь с грибами. Приходили гусляры, но музыка их призывала стужу. Приходили чтецы, но от слов их мерещились во снах журавлиных погребальные сугробы.

Терялись слуги, терялись приглашенные мастера забав, не зная, как обращаться с перевёртышем, чьё пребывание в краю, где плетут кружева снежинок, чуждо и незнакомо. Не знал, как себя вести Таир. Кланялся, когда кланялись, хмурились, улыбались или не обращали внимания. Продолжал вспоминать обретённых за века перелётных скитаний недоброжелателей, которые могли возыметь желание запереть его под замок.

Птицы весны благородны и миловидны. Обожествляют их смертные за то, что те приносят в дар заморские цветы. Но среди многих поднебесных чародеев журавли слывут слабонравными плясунами, которых скупые министры и чиновники запирают в картинах, а после забавляют гостей на званых вечерах. Их ли уважать? Им ли давать в долг? Их ли звать достойными соперниками?

Жердяй рассказывал Таиру сказки о призраках, замёрзших насмерть, завывания которых можно услышать в полночь под стенами дворца. Делился сплетнями о защипывающих до костей банных духах, желая отвлечь от беспокойных терзаний. Поведал об упырях, которым больших усилий стоит разрыть промёрзлую землю. Но журавель не проникся заботой приставленного слуги. Продолжал кланяться, точно издевательски отвечая неблагодарному зрителю на брошенную скорлупу.

Печалится, как свеча сгибается жердяй, не зная, как развлечь, как услужить дорогому гостю. То ли веток ему мёрзлых принести — пусть плетёт венки, как хомуты. То ли игошей[22] корзину притащить — пусть нянчит, как котят. То ли потешными огнями небо чёрное раскрасить — пусть любуется.

Поджимает тонкие ручки, скрипит, как снежный покров под сапогами, лихом поминая солнцелюбивых баловней. Но идёт верноподданный жердяй подслушивать кухарок и кузнецов, пряничников и ворожеек, чтоб не скучал гость, чтоб не томился, а сказки добрые, сказки нравоучительные слушал.

Каждый новый вздох словно устраивал в лёгких торжественную метель, но отнюдь не вынуждал Таира оставить мыслей о побеге. Подобно всякой запертой птице бился он об увитые кружевом окна, а после ходил-расхаживал, смотрел-рассматривал колючее убранство, скользкую роскошь.

Мерцали ледяные ловцы солнца, рассеивая трепещущие отблески на стенах, осыпались лепестками-снежинками слепленные из окрашенного снега бархатцы, в очаге размахивала пламенными крыльями птица-рарог. Размахивала и изгибалась, усердно наполняя ледяные покои теплом.

Не сразу заприметил её Таир, а заприметив упал на колени, позволяя жару оперения опалить кончики кудрей. Стал умолять оказать услугу, помочь спастись из зимнего дворца. Пусть разных они происхождений, пусть разных кровей, но разве не объединяет их покровительство небосвода? Разве не призывают их обоих грозовые ненастья и хмарные сады в свои далёкие объятья?

Птичьи народы, будь хищны их клювы или сплетены из неугасаемого огня крылья, всегда покровительствовали друг другу, всегда принимали сторону поднебесного собрата. Умел красиво говорить Таир — много разных слов и реплик заучивал и зубрил. Не дрожал его звучный голос, не метались глаза, не касалась лица волнительная бледность.

Когда зима облачала Лебяжий рай в снежные меха — исчезали журавли в летних отблесках. А в краю, где ветви плодоносных деревьев украшают ветряными колокольчиками, Таиру приходилось много улыбаться, смеяться и рыдать разными голосами на потеху незнакомцам и незнакомкам. Ведь четырёххвостый братец не оставит в покое, пока карманы его не отяжелеют от зрительских щедрот, не позволит замолчать, пока пьяные от чувств зрители не одарят леденцами и пирогами.

— Помоги мне, огненная сестрица, — говорил Таир. — Или братец? Будь мне хоть дядюшкой, хоть тётушкой, хоть сватом, хоть наставницей почтенной, но умоляю помоги!.. Помоги мне и тогда спроси у любого журавля востока, где отыскать Таира, и Таир подарит взамен воздушный поцелуй!

— Какой красивый поклон, какая убедительная лож, — стряхивала пепел, пересчитывала перья птица, с неким призрением разглядывая журавля. — Ты славный шут, но скверный писатель. Сдался мне твой поцелуй, длинноногий неудачник! Продолжай пялиться в окно и не говори со мной. Ты мне не нравишься…

Сверкали глаза рарог точь-в-точь искры в ночи, хищно выгнулся клюв, гордо вздёрнута головка. Но Таир чувствовал себя глубоко несчастным, чтоб уразуметь искреннею неприязнь далёкой родственницы. Он желал пялиться и продолжал говорить, не понимая, что дитя самой прожорливой из стихий привела во дворец ещё более неприятная случайность о которой гордячке совсем не хотелось говорить и причитать.

Купила птицу рарог Хозяйка, как зрелую тыкву. Купила у старой ведьмы, чья изба никогда не стоит на месте, и наказала согревать гостя, наказала день и ночь махать крыльями, чтоб льды и снеговики хоть призраком тени напомнили цветневую[23] благодать.

В отличии от богатого на воспоминания и впечатления Таира, не знала доморощенный рарог какова на вкус птичья свобода, а потому и скучать ей было не за чем. Впрочем, где выход из дворца рарог тоже не знала, но не хотела собрату-оборотню показаться не умнее осеннего цыплёнка, а потому предпочла таинственно сострить.

Братьев и сестёр огненной птицы продают на перекрёстной[24] ярмарке, как лучины неугасаемые, как болтливые черепа, которых милые девицы надевают на палицу и освещают путь до мачехиного дома. Ей ли жалеть недалёкого перевёртыша? Ей ли помогать благолепному увальню, что разбил себе гнездо в богатых хоромах? Будь её воля — заткнула бы уши или умчалась прочь мир повидать, себя посмотреть!

Но властная Хозяйка велела согревать трескуна. Хозяйка пошлёт вездесущих питомцев, чтоб те защекотали, чтоб те затоптали, вогнали в вечный сон того, кто ослушается её приказов. Потому приходилось выслушивать журавлиный лепет и тосковать по тем годам, когда злая ведьма запирала весь пламенный выводок в безмолвной печи.

Жалуясь рарог на преследующие невезения, Таир говорил, что верно уголёк услужливый подметил — журавль пленённый подлинный неудачник. Разве существует под солнцем или луной более нелепый юноша, который, вырвавшись из лап маниакального братца, тут же очутился запертым в ледяной клетке?

Что такого он сотворил в прошлом, что теперь не знает спокойно жизни? Отравлял колодцы? Кидал камни в водяных? Топтал траву нечуй-ветер[25]? Может быть невинных дев топил или младенцам в ведьмовское логово таскал?

В бестолковых предположениях на миг Таир забылся, почувствовал себя, как дома, где между выступлениями безмолвные воробьи служили верными слушателями причитаний и жалоб. Он искал причину злоключений в детских летах, которые скверно сохранились в памяти. Тогда, давным-давно, в голове его были птичьи мысли о букашках и спелых сливах, тогда он не был распрекрасным чародеем.

Разум проснулся в журавлиной голове в персиковом саду, в далёких землях, где император в желтом затмевает своим сиянием солнце. Потому Поднебесный край звал Таир родиной, но нечто необъяснимое каждый раз влекло его из страны воздушных змеев в страну васильковых полей. Каждый раз он улетает прочь, прежде, чем персик расцветёт, чтоб любоваться цветением яблонь и искать… Кого-то искать.

Вероятно, давным-давно, когда он был неразумной птицей, когда стрелой летел навстречу бессмертию, милая старушка повязала ему на шейку алую ленту. Должно быть он её обронил и теперь по старой памяти продолжает слепо рыскать по кустам, но ленты нет. Вполне возможно отнюдь не в ленте дело, а в какой-нибудь иной безделушке, которая словно якорь приковала к сонному царству, где нет милей забавы, чем именины Коляды.

Старшие братья-журавли, между тем, как наставлять смертных королевичей и водить хороводы в облаках, рассказывали некие байки о красных нитях, что переплетают судьбы и смертных, и бессмертных. Они допускали, что одна из нитей Таира не оборвалась, одно из дел: вражда, любовь, приятельство, предательство, а потому тянет его в далёкий край птичьих колыбелей… Братья-журавли мудры и прекрасны, не было причины сомневаться в их словах, но четыреххвостый названный братец Таира считал по-другому.

Он убеждал Таира, что тот совершил нечто непростительное и ужасное, будучи неразумной тварью. Клюнул в глаз судью или проглотил божественную жабу, быть может расплескал водицу священного источника. И пусть Таир уверял, что журавли не лакомятся жабами, четырёххвостый братец всё равно настаивал. Он запрещал Таиру возвращаться в Лебяжий край, называл себя непревзойдённым маэстро и велел учить слова пьесы, движения танца и прочие скоморошьи науки.

— Я сбегал каждую весну, мчался в Лебяжий край, но с приходом зимы появлялась нужда в возвращении в Поднебесное царство. И там меня, где угодно находил четырёххвостый брат. Знаешь, сестрица, он немного не в себе, после того, как один хлопец ему три хвоста отрубил. Братец говорит, что это по моей вине, но ведь не я их рубил. Кажется, он преследует меня потому, что думает, что я всем растреплю его маленький секрет. Но зачем мне рассказывать о том, что однажды он пробрался в курятник, где его поймал куриный сторож, от которого он после не мог сбежать? Зачем мне рассказывать о том, что теперь его за дитё малое принимают, чашкой чая не угощают и кланяться заставляют? Мой братец слишком много о себе думает, никому не интересна его скучная басня, а он о ней только пьесы и пишет, но зрителям говорит, что всё это выдумка. Говорит, чтоб они не думали будто где-то существует чародей, который слабовольно позволит отрубить своё богатство какому-то куроводу. Всё это драма, всё это иносказания. Он ужасный болтун и это из-за него я попался на крючок, это из-за него… Нет, не он виноват… Он наверняка хотел, как лучше. Он мог бы меня сожрать, но предпочёл обучить искусству лицедейства. Он не так уж плох для лиса, но уж слишком назойливый.

Вздыхал Таир, жалел братца, который, не дождавшись золотоносного плясуна, наверняка отправился по его следу и теперь, несомненно, лишится последнего хвоста, а быть может и ушей в придачу. Братец считает себя поэтом, но для истинного мыслителя он обладает чрезмерной ненасытностью. Не позволит он волшебному источнику иссякнуть, пойдёт вслед за туманным призраком если тот сумеет набить его карман.

Когда Таир самозабвенно приступил к пересказу унылых сказок братца о безумном куроводе, который в страхе держит не только странствующих чародеев, но и старших братьев, явилась Хозяйка северных ветров. Нет, она не вошла подобно, проскользнула подобно первому инею на ореховых ветвях.

Нередко какие колдуны воруют красавиц из рук женихов, нередко какие колдуньи уносят царевичей за облака. Но одно дело лихо умыкнуть кого-нибудь из смертных. Будь то царевичи или царевны, мастера или мастерицы, нищие или нищенки — никому не будет дела на подлунной стороне до их обид и оскорблений. Слишком они хрупки, слишком недолговечны. Разве разрывают сердца опадающие лепестки? Отнюдь, ведь на их месте вновь появится цветение. Смертных царевичей и царевен ожидала подобная участь. Рано или поздно, но на их месте образуются новые смертные облики, потому беспокойствами чародейские народы себя не обременяли. Справедливость и законы? Разве обращаются люди к справедливости и к законам, запирая вещую корову в заговорённый хлев?

Иное дело похищение бессмертного господина или бессмертной оспожи. Позор и бесславие! Суд и приговор! Заключение и казнь! Важен порядок, важен покой, но из каждого правила имеется исключение. Добровольные клятвы и обеты обелят похитителя перед чародейским кругом лиц, бракосочетание избавит от многих проблем и последствий.

Скуп на чувства и эмоции зимний край, не часто лица его обитателей озаряет ясная улыбка. Вечноснежные его холмы и степи, беспробудно дремлют деревья под покровом белой перины, не сходит морозный узор с окон, не умолкает трезвон Вьюги и Пурги, не перестают плести колдуны медвежьи сны.

Не знала Хозяйка северных ветров причины внезапной вспышки страсти, но к брачному насилию прибегнуть не могла. Не только потому, что не находила в этом необходимости, но и потому, что её высокопоставленный супруг был бы несколько против. Волосы его прибывали в вечной седине, никогда не зная ярких красок, но Хозяйка не сомневалась, что любимый её муж поседеет наново, если вдруг она объявит о желании стать многомужницей.

Лицо Хозяйки было точно высечено на камне, но сердце сжималось от стыда и растерянности, когда раз за разом в голове восставали смутные воспоминания. Кольнувшее серебряной иглой чувство было столь сильным и всепоглощающим, что не смогла понять морозная дева ненависть то или тоска, любовь или проклятая привязанность едва не разорвали прочное, как речной лёд в разгар свадебного часа тело.

Много веков Хозяйка убаюкивает зверей зимней колыбелью, много веков расчёсывает искристую шерстку ветров, во многие окна она заглядывала, на многих начертила дивные силуэты родных краёв, но никогда прежде не доводилось ей терять самообладание лишь от одного звона каблучков, который не желал подпадать под такт всеобщему кутежу. Никогда прежде не посылала она ветров-волков, ветров-медведей и ветров-барсов уносить чужого наречённого в предстудневую[26] тьму.

Теперь, когда осень покидает чародейские уделы, у Хозяйки и братьев её в трудах меркнут дни. Настала пора баюкать впадающих в спячку чародеев и тех, кому только предстоит пустить корни в земли бессмертных. От прикосновений Хозяйки успокаивалось медвежье дыхание, от едва слышного шепота наполнились беличьи убежища хвойными снами, от поцелуя её нетопыри блаженно зажмуривали глаза, чувствуя призрачный аромат садового цветения. У порога медвежьей берлоги находит Хозяйка угощения для ветров в виде медового пирога, у беличьего логова горсть кедровых орехов, у мышиной норы гроздь рябины.

Заботлива Хозяйка, ласкова с разумными и неразумными подопечными, принимает их угощение и дары, но мысли её далеко-далеко в вечноснежном крае, где во дворце мёрзнет не то гость, не то пленник. Потому металась она между дворцом и тридевятыми землями, куда спешила зимняя пора. Безмолвно стояла у двери в журавлиные покои, рисуя на медных кольцах узоры. Выправка лихого полководца, трезвый ум венчают госпожу, но никак не помогают отыскать нужных слов для весеннего птаха.

Быть может просто выпустить журавля на волю? Но ведь тогда отправится он с жалобами, и явятся по её душу служивые разбойнего приказа. Разнесут весть по всем чародейским краям о том, что дочь Зимы — всё равно, что похотливая русалка. О нет, она хуже похотливой русалки! Те безответственные духи нехитрыми способами заметают следы, отправляя очередного жениха на дно. Но что же высокопоставленная Хозяйка? Позабавилась и отправила на все четыре стороны, на конце каждой из которых служивый стрелец. Вот уж несведущая, вот уж неразумная… Кому нужна такая хозяйка, когда подобных ей полны ивовые ветви?

Быть может одарить дарами несметными и попросить сохранить секрет? Но журавли гордецы. Что если обит Хозяйка птицу высокомерием?

«Что случилось с рассудком?.. Что случилось с сердцем?..» — думала Хозяйка, прислушиваясь к играм ветров. «— Зачем я его украла? Почему не украла золотой сноп, рассветного петуха или ступеньку порога?»

Не знала снежная дева какие меры стоит предпринять, чтоб подлунный мир не разразил ужасающий скандал. Одно дело воровать смертных юношей или чародеев с одним именем. Но похищение суженного госпожи полудня… Разве маки в поле сочиняли о подобном сновидения?

Сперва следует разобраться, сперва следует выяснить и заполучить весомые оправдания и аргументы. Шума в любим из раскладов не миновать. Домовые и водяные на Той и на Этой стороне безбожно чешут языками, плетут платки из сплетен кикиморы и цыцохи. Следует обезопасить имя матери и братьев, сестёр, тётушек, дедушек и милого супруга. Следует отыскать причину, а за причиной последует и мудрое решение. Не должна из-за необъяснимого стечения обстоятельств стать посмешищем зимняя пора.

Думала-размышляла Хозяйка о том, что следует сказать, о том, что следует спросить журавля. Неспешные ночи в морозном царстве, раскачивается остророгий месяц в сливовых облаках, укрывается рваными туманами. Зная, что тяжко мигрирующим птицам без сверчковых басен, зная, что медлить не стоит, вошла Хозяйка к Таиру. Не предупредила караульных и ключниц. Бесшумно проскользнула в птичьи покои, когда дремали ветры после свистопляски, и стала наблюдать.

Хозяйка первая протянула руку, а после, спохватившись, надела тончайшего кружева перчатку, чтоб не опалить морозом гостя или чтоб самой не обжечься. Не желая пугать журавля зловещим эхом торжественных залов, которые более походят на ледяные пустыни, Хозяйка предложила поговорить журавлю там, где он почти свил себе гнездо. Там, где не прекращает рарог махать крыльями, а жердяй окуривать целебными травами.

Будь в крови девы больше страсти, обладай она горстью той пламенности, что зарождает в полудницах солнце, не показалась бы она Таиру бессердечной злодейкой. Мирная вежливость её в его глазах была обманом, приветственно протянутая рука ничем иным, как охотничьей удавкой. Хотел Таир бежать, но ноги будто примёрзли, хотел кричать, но голос опустился в горле неподъёмным камнем. Он смотрел на рарог, но та отводила взгляд, он смотрел на угол у окна, но не сутулился угрюмой тенью жердяй: ушел подслушивать быль и небыль. Скрыты были глаза Хозяйки, но Таир не решался посмотреть на них, точно те способны раскрошить мир будто тонкую сосульку.

— Ты будешь меня неволить, госпожа?.. — лишь тихо спросил он, а услышав равнодушно «Вовсе нет» пришел в замешательство. Вспыхнул его взгляд, голос стал твёрже. — Почему нет, госпожа?

— Неужто ты хочешь, чтоб тебя неволили, весенний птах?

— Нет, но…

Но разве не прекрасен он точно подснежник? Разве цветущей красоте весны не завидуют бледные отпрыски морозов? Разве не для этого его вырвали ветра из объятий невесты? Хотел сказать Таир, но устыдился так, что едва не растопил ледяные стены. Хозяйка ведь слепа, не видит бедняжка его очарования.

— Я не стану спрашивать твоё имя, — молвила Хозяйка, отходя к окну. — Но и своего до поры, до времени называть не буду. Хочу попросить о небольшой услуге, сын весны.

Ей не светил чин царевны, ей не снился в снах властительный венец, но не было ни под солнцем, ни под луной другой такой девы, что казалась всемогущей царицей и без чина, и без венца. Она рассказала о том, что послала весточку своему старшему братцу, который заметает следы перелётных птиц на облаках. Он ворчлив и суетлив, но ему известны все птичьи тропы, все их сны и воспоминания. Быть может, послав своих ветров в прошлое, настоящее или будущее, он сумеет отыскать причину случившегося.

Хозяйка ветров пояснила Таиру, предлагая отведать фиалкового чая за который отдали казан диамантов, что не наблюдала она за ним, не шептала его имя перед сном и не плела приворотные заклятия. Она поддалась странному порыву чувств, который совершенно не свойственен поклонникам зимы. Утверждала, что с собой она в ладах. Благоразумна и рассудительна, она не сомневалась, что отнюдь не страсть вскружила ей голову. Нечто другое, более древнее, более прочное, чем кровные узы. Вероятно, нечто из той далёкой жизни, когда она носила два имени или не имела ни одного.

— Зимний дворец гостеприимен. Никто не станет запирать двери, но здесь никогда не наступает весна, солнце здесь никогда не касалось земли. Потому, можешь прогуливаться по коридорам и садам, но после возвращайся в свои покои, напоминающие предпоследний осенний день. Мой брат вскоре прибудет, тебе не придётся слишком долго ждать, слишком долго вспоминать весну.

Красиво, уверенно говорила Хозяйка, но не простак Таир. Краснел, едва сдерживал слёзы от стыда, но не верил, не собирался слушать ту, которая обещает дивный сон, а после превращает в ледяную глыбу. Не хотел он повиноваться одной из тех, кто вынуждает самоцветные цветы прятаться под землю, вынуждает умолкнуть ручейковый хор, вынуждает крылатых чародеев метаться, пересекать моря и горы. Пусть говорит, что хочет! Пусть думает, что хочет! Таир умеет особо убедительно кивать, умеет очаровать, а после опустошить карман.