Журавлиный след

Глава 14. Забытая полудница

— То-то знакомым ты мне показался, пернатость грешная! То-то нутро моё крутило, прелюбодей летучий! — яростный крик растворил вереницу воспоминаний, вернув Таира в настоящее. Вернув в зимний дворец, чьи стены упрямо сохраняли виды русалочьей реки и нечуй-ветра, в пышном цветении которого лицом утонула слепая дева. — То-то замутило меня, едва порог перешагнул, весенний бедоносец! То-то головушка заныла, лягушатник проклятый! Это из-за тебя грыжа у меня в ту злополучную зиму вылезла, как сонный крот! Тебя бы на вертел, да в казан! — уж было хотел Хозяин закрутить-заморозить непокорную птицу, как ослабли его руки, как изогнулись обветренные губы в чем-то отдалённо подходящим на благодарную улыбку. — Но это из-за тебя, любовник небес, теперь у меня есть сестрица незаменимая и усердная. Это из-за тебя, дивный скоморох, не нужно мне более над медведями с гуслями стоять. Ненавижу тебя, пташка блудная! Обожаю тебя, птенчик благословенный!

Не то от чувств радости, не то от привычного раздражения тряс Таира Хозяин, до треска в костях заключал в объятиях, как братца родного, а после отталкивал, будто пьяницу навязчивого. Переглядывались на плечах его и голове филины-ветра, не зная хвалить или бранить, растерзать негодного нарушителя порядка или же в мгновенье ока в тёплые края вихрем унести.

— А разговоров было… — вдруг разочарованно выдохнул Хозяин, отпуская Таира, обратно повязывая платок на глаза. — Не друг, не враг, а так знакомый по ошибке. Тоже мне, страсти какие! И стоило так усердно колдовать… Ай, да ну тебя!.. Чего вы там стоите, сосульки? — поинтересовался он у любопытных родичей, чьи лица по-прежнему виднелись в дверном проёме. — Заходите. Чай не нужно будет драться с весенним сынком. Чай не намечается войны с Весной.

Осторожно, недоверчиво входили морозницы и морозники, учтиво пропускали один одного, оглядывались и не понимали, как подобное могло произойти. Отчего судьбинушка-судьба позволила случиться запретной встречи? Оборачивались морозники и морозницы в сторону Хозяйки, желая познать те чувства, что дарят утраченные воспоминания.

А Хозяйка не сходила с места, подобно вековой скале. Без того неподвижные черты окаменели пуще прежнего. Слышала она всё, понимала она всё, прониклась она всем. Отражались образы в глазах братца Хозяина, а стены зеркальные в свою очередь отражали глаза, позволяя морозной родне прикоснуться к подробностям далёкой жизни грозной и прекрасной сестрицы, племянницы, наставницы и ученицы. Позволили узнать, что поспособствовал грозной и прекрасной едва смышлёный журавлёнок. Даже маляр Пазорь по-иному и на жену, и на птицу смотрит.

Была она когда-то девой слабой, никто кроме хилого журавлёнка не заступился на неё. Не будь поблизости весеннего сынка — не было бы и супруги милой. Не знал бы Пазорь, как сладко в танце свадебном кружиться. Не знал бы, как отрадно Хозяйке косы расплетать. Видать теперь небесному кудеснику придётся журавля, как родича любить.

Приняла и Хозяйка эту сказку. Не стала туманом оплетать, льдом заковывать тлетворные воспоминания. Гордо подняла голову и вошла в журавлиные покои, где птица Рарог едва крылья не сломала, чтоб не окоченел Таир в присутствии всех чинов севера.

По-особенному засияла Хозяйка, по-особому протянула руки Таиру. Хоть не озаряла её лицо широкая улыбка, хоть не тронул румянец радости морозные щёки, но читалась в её движениях и жестах нечто вроде оттепели. В тот миг дева походила на морозный узор, который в своих шипах и дугах запечатлел цветение черешни.

Рада Хозяйка, что не узы вражды и ненависти связывают её с журавлём, рада, что он был светлой частью тёмной смертной жизни. Пусть хохочут, пусть смеются дети Лета и Весны, пусть дразнятся, пусть разнесут слух о том, что воробей наколдовал Хозяйку, что обязана Зима дивной дочерью цветущим и неугомонным властелинам. Пускай издеваются, пускай сочиняют басни… Не станет дева отрицать и уходить от ответа, не станет стесняться слабости того, чей толчок сделал из неё покровительницу долгого сна и подарил новую семью!

Теперь понятно стало Хозяйке какая неведомая сила тянула к журавлю, понятно отчего невольно вырвала она его из страстных ручек полудницы. Бессмертие их прочными узами связывает, друг другу они бессмертие сплели, друг другу судьбы изменили. Не страсть, не власть, а благодарность прочнее цепей их души сковывала.

Связаны русалки с проклятыми или благословенными водяными, которые толкнули, утянули в шторм-пучину, наивную юность взяв в обмен на губительную вечность. Связаны жердяи со странствующим стариком Морозом, который закружил, завертел в развесёлом танце заблудившихся детей, дав чин злых стражей леса. Связана Хозяйка северных ветров с пташкой перелётной, с оборотнем весенним. Вот уж байка! Вот уж шуточка судьбы!

Но будь друг из прошлого воробушком седым или синичкой кривоватой — всё равно Хозяйке, ведь никто сильнее морозников и морозниц не ценит воспоминания. Пока Весна безжалостно растапливает торжественные грозди сосулек, Зама мастерски укрывает льдом садовые цветы. Оборачивает каждый из хрупких лепестков шалью льда, чтоб вспоминать, чтоб не забывать о иных часах и временах. Не забывать о том, что чародейский мир походит на преследующую собственный хвост змею.

Склонилась к уху Таира дева, и дыханием холодным прошептала своё тайное имя, по которому родня морозная окликнуть её иной раз смеет, которое и матушке Зиме известно, и мужу-чародею, но никому более в необъятном мире.

— Теперь зови меня по этому имени если что-нибудь случится, если понадобится помощь, — молвила она. — Истинное имя сделает кровные узы крепче. Теперь ни Зима, ни Лето, ни лис, ни волк, ни ворона, ни полудница не сумеют прервать нашу связь. Теперь ты можешь прошептать своё имя, журавель. Если на то будет твоя птичья воля…

— Не прошепчу! Ни за что не прошепчу! Я своё имя прокричу! — воскликнул Таир вне себя от переполняющих его чувств, вне себя от охватившего жара, что будто до костей прожигал. — Всё равно нет от журавля иного толка, только, как на свадебке сплясать! Пусть зовут! Пусть все зовут Таира! Таир, Таир зовут меня, сестрица! Зови меня по этому имени, когда захочешь! Когда тоска охватит по Таиру! Пусть зовут Таира, а Таир Хозяйку позовёт!

Растворились былые скромность и страх, которые прежде казались основой чародейской душонки и умишка. Отступили в тот же миг, как узнал Таир, что нет нужды во вражде и мести, что не станет преследовать след его Зима. Укрыл Таир крыльями Хозяйку, как она укрывала его рукавами, защищая от морозов. Теперь он защищал её от печальных образов прошлого, где пришлось столкнуться с несправедливостью, где пришлось слабую птицу защитить, самой защиты не имея.

В ту далёкую пору просветления мало, что понимал журавль, но теперь, побывав во многих царствах-государствах, повидал он множество смертных лиц, которые время растворило в загробных реках. Многих историй свидетелем он стал, многие передавал из рук в руки, как редчайшую из драгоценностей, а другие хранил, не желая делиться. Теперь в нём присутствовало отдалённое понимание тех мрачных и безысходных чувств, что вынуждали слепую деву грезить о призрачном скитании. Не каждый из великолепных и ослепительных колдунов, что виртуозно запрягают лебедей в небесные ладьи может себе позволить жалеть дочь Зимы. Но позволительно это стало перелётному птаху, который не достиг выдающихся высот чародейского мастерства.

Отворачиваются, разглядывают пол и потолок, отряхивают подолы и воротники, свистят и моргают морозники и морозницы. Немногим высокопоставленным чинам колдуний и колдунов доводилось припомнить свои первые шаги, свою первую чародейскую полночь и те далёкие часы, когда никто из них не грезил о бессмертии.

Не знает старший Хозяин, кто его на бережок чудотворный толкнул, и вряд ли теперь узнает. Не знает младший Хозяин, кто ему чудный букетик нечуй-ветра протянул, и вряд ли скоро узнает.

Не должны бессмертные вспоминать былые чувства и знакомства, ведь сама судьба скрывает тропу прошлого за туманами и смогом. Разделила она зиму и весну, чтоб не встретились Хозяйка и Таир, но они вместе вопреки хитросплетениям. К чему это приведёт? Что сулит роковая встреча?

Не всё ли равно? Следует порадоваться, пока не обрушилось небо на землю! Следует смеяться пока не раскололась твердь под ногами!

Невиданное зрелище охватило зимний дворец. Растрогались морозники и морозницы: смахивают слёзы-льдинки, обнимаются, пожимают друг другу руки, от переизбытка чувств в присядку заводную пускаются, кружатся не хуже Вихрекрута кочевого! Маляр Пазорь в обе щёки журавля благодарно целует, обещая окрасить волосы его в любую из самоцветных теней. И пусть суровы их лица, и пусть, как загробный водопад звучат их голоса… Хозяюшка братца обрела, журавлика счастливого нашла! Это ли не радость? Это ли не счастье?

Давно не сотрясали громкий смех и радостные поздравления дворцовые стены. Давненько Карачун, Трескун, Пурга и Коляда не водили с жердяем хороводы, что под руку случайно попал, что бусиной в ожерелье кутежа стал.

— Возвращаются… — прерывисто от скачек, от кутерьмы неугомонной шептал жердяй, носимый из одной стороны зала в другую зимними господарями-госпожами. — Возвращаются медведи… Ой не крутите… Ой не кружите… Му-мутит слугу вашего, господа милостивые… Но медведи возвращаются… Быть может шишка на крышу берлоги упала, вот и перебудились людоеды косолапые… Ой не кружите… Ой не крутите…

Неужто счастье? Неужто конец сказке о весеннем журавле и снежной деве? Не было счастливей дня, не было счастливей ночи. Чего ещё желать? О чём ещё мечтать? Скитания душ обернулись долгожданной встречей, назвали они друг другу имена сокровенные и не тайные, позволили друг другу звать себя, когда досуг наскучит, или, когда враги со всех сторон окружат.

Устроить бы пир, а после насладиться долгими беседами о прошлом, оставив позади тревоги и догадки, но идёт по следу журавля полудница Лана вместе с братцем-лисом. Позабыли о них напрасно, ведь нет в подлунном мире того моста, который не сумеет сжечь разгневанная полудница, ведь нет того дворца, который не сравняет с землёй царица полевая.

Собственно говоря, не шла Лана, а вприпрыжку скакала, как коза, как куропатка. Весело ей с лисом-чужестранцем: забавно он смешит, забавно он смеётся. Могут они друг за другом погоняться, изображая то змеицу, то медведей, могут шишкой в затылок один другому запустить, а могут мёрзлой ягодкой жимолости. Не обсуждают они то, что было, не думают о том, что осталось позади, ведь впереди леса и горы, ярмарки и маскарады, холод и ветра, журавель и его бесчестный похититель.

Ползёт следом змеица, во снах медведи проклинаю. Но к чему лелеять думы о врагах отставших, когда впереди ещё цветник возможных недругов?

Ведёт лиса и полудницу клубочек усердный, но не отменный. Устаёт, в кустах путается, по кругу водит, за ветки, за корни цепляется и в лужах пачкается. Много с ним забот-хлопот, но осторожен лис Иван, ведь то его желанная награда, ведь то его бесценное сокровище. Не позволяет Лане он его пинать, не позволяет словами обидным называть, а она пинает и называет. Уверен оборотень, что обидчив клубок, оттого и ведёт от призрачного дворца к пруду утопленников, а после к ущелью с беспокойными костями, а от костей к исполинским головам, чья единственная радость — освистывать путников. Уверенна полудница, что избалован и глуп клубок, оттого и водит их кругами, а значит следует его малость проучить.

Ведёт он их мимо впавших в спячку лесовиков, что прикорнули в корнях, мимо козодоев-жнецов, которые с приходом холодов шире обычного распахивают очи-колёса, пересчитывая снежинки, ожидая среди них встретить заблудшую душу.

Твердеет земля от мороза, не позволяя в мгновенье вырастить чистого золота шалаш, где ночь покажется светлее, где можно укрыться от дождя. Но не грустит Лана, ведь от быстрого шага, от бега умалишенного в зимний вечер жарче ей становится, чем в летний полдень. Ноет лис, причитает, что лапки его натёрты, что уши снегом припорошило. Хватает его Лана, как мешок болтливой репы и бежит быстро словно рысь, добывшая на ужин жирного хорька. А лис и рад. Хитрая его рожа. Давненько догадался он, как деву выносливую ослом быстроногим обратить. Достаточно просто поныть, чтоб она вскипела и силами собственными кичиться начала.

Далеко унесли ненастья жениха: несколько раз клубок разматывался, несколько раз его лис обратно наматывал, пока Лана важно сложив руки на груди глядела вдаль. Нет начала, нет конца и края Той стороне.

Глядя на шелк ночи, пыталась полудница удержать в воспоминаниях образ Таира, не позволить чертам его лица растечься словно чаше пролитого молока. Нужно было прибавить ходу, нужно было поспешить, ведь вскоре, коль злой похититель прикажет отыскать Таира среди десятка похожих юношей — не вспомнит, не припомнит Лана, кто из них её жених. Вот уж позор, вот уж срамота будет коль с поросёнком или карпом перепутает… А быть может журавля уже в пироге испекли и на стол подали, в таком случае учинённую над злодеем расправу сочтут за добросовестную месть.

Непостоянна Та сторона. Много там царств, что не желают пускать корни, что желают странствовать, как рыбы любознательные исследовать-расследовать. Нет им покоя: шныряют туда-сюда, оставляя следы на снегу. Многие чародейские народы встречались лису и полуднице. Одни проносились мимо, не подарив мимолётного взгляда, растворялись в зимней мгле. А иные долго вглядывались в две исчезающих фигуры, гадая, что могло понадобиться в столь далёких землях чужеземцу и той, чей народ гордится прочными корнями.

Долго ли коротко вёл клубочек оборотня и колдунью, а привёл лиса Ивана и полудницу Лану к бессонном городу-дворцу, где правил Вихрекрут Кочевой. Клубятся его дымные башни-купола, упираясь в свинцовое небо, парит порог над землёй, протягивая щупальца теней путникам, увиты узором стены, сотни цветастых стягов украшают их пики, а позади дворца виднеется песчаный след.

Самое примечательное-замечательно заключалось в том, что ищущий не отыщет тот полный чудес град. А тот, кто не думает, не жаждет див со всего света непременно наткнётся на царство вседозволенности и несметных богатств. Нет того дворца на карте, мчатся к его дымным воротам царевичи, которым мудрые отцы ради общего развития наказали-приказали найти не знаю что.

Вихрекрут Кочевой прожорлив и прозорлив. Людей читает он, как книги или гущу вещую. Коль предложит царевич-королевич за чудо добрую песню или сказку — превратит того в песочные часы. Не тот он колдун с кем сделки надобно заключать, не тот он чародей у которого спасение и мудрость в кармане затерялись.

Помнит Вихрекрута Лана, и страсть, как хочется ей пинком дворец с дороги оттолкнуть. Не чин высокий, а прилипала бесстыдный. Век или два, а может пять назад, когда пышнее пышного золотились хлебные поля, вырос бессонный дворец аккурат напротив полудневого поля. И шумит, и гудит, и тревожит, и в гости наведывается-напрашивается, и к себе зазывает-приглашает колдун, чьё тело то дым, то камень.

Свататься ходит Вихрекрут неугомонный ко всем подряд. Собирает невест и жен, как иные грибы-поганки со шляпками цветными или жёлуди гадальные. Не любит чародей кочевой время попусту терять, хотя его больше чем песка на дне ему начертано просуществовать. То ли к Лане сватается, то ли к сёстрам её бесчисленным, то ли к матери её великой, а быть может к младшим братцам, которые золотые косы до колен отрастили, а призрак бороды так и не тронул их лиц.

Случайно клубочек размотался? Или же журавль во дворце бессонном в плену мается? Страсть, как любит Вихрекрут набивать чуланы и сундуки богатствами и чудесами, страсть, как любит пиры весёлые учинять, страсть, как любит певцов, сказочников и танцоров. Быть может мести ради умыкнул журавля из-под венца? Быть может скоморохом нарядил и плясать под звуки бубнов заставляет?

Поведала Лана лису о том, что богат Вихрекрут кочевой и хорош собой, рассказала, что сватался он к ней, а она его отвергла. Была Лана одной из множества прекрасных дочерей, но не желает быть одной из множества неугомонных жен. Одна она у мужа будет, а если тому одиноко станет, если знакомствами станет баловаться — расколет его голову на две, чтоб не нужно было далеко милому за единомышленниками ходить. Расколотая его голова сама себе собеседницей станет.

Но стоит быть осторожными, стоит быть немногословными и пониже опускать взгляд, чтоб не теребить сердечные раны Вихрекрута. Ибо его пустую голову не расколешь, ведь она колокольным звоном оглушит.

Лис призадумался. Если богат и хорош собой Вихрекрут, то почему его отвергла полудница? У каждого своя заноза в пятке. Кто-то на монетках гадает перед тем, как выйти за порог, кто-то тратит чародейское мастерство для того, чтоб печи заклинать, а после на них по поля-городам рассекать, а кто-то невест, как матрёшки расписные собирает. Разве из-за чепухи подобной стоит отказывать от выгодного брака?

За слова свои, за расчёты скупые замахнулась Лана на лиса, но не стала ни за ухо хватать, ни кулаком по лбу стучать. Погладила оборотня и заключила:

— Так рассуждают только нищие зверюги. Такие, как, плешивый дармоед. А для полудневых царевен выгодный брак может составить даже рассуждающая нищая зверюга — так велики наши скарбы, так неисчислимы наши богатства. Впрочем, таким безбожным оборванца этого не дано понять.