Журавлиный след

Глава 9. Мухоморья услуга

Не коты-баюны[29] ту песню заводят, не гамаюны распрекрасные и не соловьи звонкие, а самовлюблённый чародей из грибного народа ножки белые от грязи спасает, истории рассказывает.

Восторженно спрятал лис когти и хвост. Совершенно очарованный, позабыл он о полуднице, прислушался к голосу, который напоминал шорох дождика в солнечный день. Удивлённо опустила Лана серпы, позабыв и о лисе, и о косе, и о змеице неустанной. Встряхнула головой, а после заткнула уши, отвернулась, не желая слушать голос, чья мелодичность однажды принарядила её в козью шкурку.

Дожди шли — мухоморы цвели. Краше всякого наследного царевича был тот тысячелетний гриб-торговец. Лицо его белоснежное, что вересковое соцветие, а глаза черные, что ведьмовская кошка, и как кошачий хвост туда-сюда бегают, за всем следят, за всем приглядывают. Любезничает, балуется с русалками, предлагая купить то или это зелье из бездонного узелка обворожительный торгаш.

Рассказывал Мухомор речным девицам, которые обступили его влюблённым кругом, о том, как совсем недавно, когда он был тучным дяденькой с лысеющей макушкой, покупательницей его стала одна из трёх блистательных жён глупого, смертного царька. И там, и сям, бывал колдун, везде, где проливался грибной дождик видали его алый головной убор, везде, где водят весенние хороводы можно заметить его любопытный нос. Но следов премудрый гриб не оставляет, чтоб не сумел иной лихой делец поживиться его исключительным товаром.

Такую храбрую и остроумную барыню он встретил впервые. Шутка ли для смертной женщины обратиться за помощью к странствующему чародею? Ведь не отыщешь его, не взыщешь, если чары карманные вдруг побоку пойдут или пятаком на лбу вылезут.

Ах, ну что за женщина?! Что за хватка?! Что за нрав?! Купила она зельеце, и не абы для чего, а чтоб сделать своего сыночка ненаглядного более видным претендентом на отцовский трон, чем два его брата от двух других материй. Купила, чтоб наделить очередного смертного дурня чародейскими дарами и возможностями.

Отдала косу, по три перстня с каждого пальца, воротничок заморский кружевной с лентами и бантами, зонт бумажный, веер перьевой и ещё невесть какие прелести прелестные, сокровища бесценные. И это за хлопца какого-то недолговечного! За такие дива-дивные не жаль бочонок зелий дождевых отдать, но первая царица попросила лишь ту пузатую скляночку, что научит птичьему языку. Тогда уж удивится царь, тогда уж сошлёт других двух отпрысков искать то, чего на белом свете нет, чтоб не досаждали сыночку-птицеславу!

Ну что за басня? Что за суета? Живут в хоромах богатых, в меха и кружева наряжаются, сладости едят и гусляров нанимают, на санях катаются и колядки поют, но нет счастья, нет покоя. Смертные проживают короткую жизнь, но сколько в ней страсти, сколько хитросплетений! Порой завидно нелюдям, порой и им хочется в страстях кипеть, как в котле смолы.

— Аж сердце от желчи бы защемило, если бы не были полны леса таких красавиц, как вы, речные барышни, — говорил Мухомор, склоняясь то к одной деве, то к другой, то бросая игривый взгляд в сторону Ланы, то излишне нарочито пренебрегая присутствием оборотня, который имел наглость пялиться, а не обогащать карманы.

— Хотите знать, что было дальше, барышни? Всё было так, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Клянусь, милые мои, всё так и было! Велела мне смертная царица продать ей зельеце-водицу, ну я и продал. Лучшего не пожалел! — чародей послал воздушный поцелуй падающим звёздам. — Лучший свой товар предложил, ведь только так наши торговые дела и ведутся, ведь не хочу я прослыть разбойником и обманщиком. Отдал водичку, которую черпнул из следа самого Дикого Кура. Да-да, барышни, того самого навязчивого петушка, что ворует пьяниц, а после их по веточкам, как яблочки золотые, развешивает. Теперь познает птичье наречье тот счастливый царевич. Познает так могуче, что позабудет человечье! Позабудет, как книжечку с молитвами листать — станет крыльями махать! Позабудет, как пряник с маслицем жевать — с пола станет крошечки клевать!

Хихикали русалки, представляя, как удивится царица, отыскав поутру в покоях сына исполинского кура, чей клюв камни рассекает, чей гребень солнце затмевает. Вот потеха! Вот забава! Всем надобно эту сказку рассказать! Всем надобно над погубленным заботой парнем посмеяться!

Играли ореховые ветви на струнах ночи, кувыркались ауки[30], изображая петухов в палатах и колдунов в пути, отчаянных цариц и счастливых братьев. Робко прятались за берёзами и ягодными кустарниками мавки, желая ещё послушать милого гостя. Не каждый год, не каждый век приходит грозославный чародей, не часто отдыхает у реки, ведая о Той стороне. Ценны такие мгновения для духов оседлых, для духов привязанных к могиле прошлой жизни, для тех, кто лишь к цветению папоротника пополнит глухие провалы в воспоминаньях чудными историями о влюблённых и брошенных.

Захватила мухоморова повесть лисье ум и сердце. Сам он был хоть куда сказочником! Менял слова на монеты, а потому знал, что не каждый способен так образы запоминать, а после красивыми словами обрамлять. Рассказчик подобный грибному бродяге — редкий диамант среди болтливого щебня! Вот бы его в мешок, вот бы его веревочке по деревням водить и монетки собирать…

«Кому сдался капризный журавель, когда болота и тин преподносят в дар жемчужину? После стольких лишений и несправедливостей судьба преподносит подарочек. Нет ещё в мире истории об одном лисе и двух жемчужинах. Я стану тем, о ком расскажут историю о лисе и двух жемчужинах! Непременно стану! Сама судьба того желает», — с восторгом думал лис Иван, намереваясь обмануть, запугать, прельстить, а лучше колдовством в объёмах уменьшить, запрятать в карман и доставать лишь на императорских ярмарках, удивлять лишь щедрых и богатых господ тысячелетним чародеем-грибом. А может кому-то для супа продать, если полцарства отвалит…

Лис Иван видал тысячелетний женьшень, но та ведьма лишь и делала, что сватала да сваталась. Видал талантливый оборотень и тысячелетний лотос, но тот неугомонный чистоплюй не покидал горных источников, соревнуясь с венценосными обезьянами в метании камней. А этот лесной колдун набьёт кошель золотом, заболтает и министра, и крестьянина бесстыжими баснями, ослепит край золотых жаб и усатых драконов белоснежностью лица.

Предвкушение затмило разум, охватило душу, чертя линии беспечного будущего. Ехидно потирал лапки лис Иван, готовясь водить за нос и осыпать обещаниями, готовясь заманить торговца в шутовское рабство. Он непременно согласится, как согласился журавель, он непременно принесёт удачу, а если попробует сбежать — просолят его корни. Но Лана схватила лиса за загривок и неукоснительно велела:

— Не говори с Мухомором, пёс презренный. Он водит за нос и осыпает обещаниями, а после заманивает в шутовское рабство.

Мухомор был знаменит в подлунных царствах, знаменит тлетворным неумением усидеть на месте. Не мило ему рощевое царство, скучны забавы тысячелетних оборотней-грибов, что вяжут узлы из охотничьих троп. Любо бродяжничество и торговля, любо красоваться и слыть всеведущим лекарем-кудесником, которому под силу обернуть медведя мышью, а потерянного братца козлёнком. Любо себя показать и на других посмотреть. Насылает дожди, когда свежи следы. Ветхим дедом бродит в знойные дни, кряхтит и стонет, не выходит из тени. Молодостью пышет в осенние вечера, смеётся и заигрывает. В один из таких осенних вечеров, когда, как сейчас, сиял торговец скоротечной юностью, повстречалась ему Лана.

— Ха-ха, как мило, барышни, — кивал Мухомор русалкам. — Вы поглядите, сколько страсти в словах полудницы, сколько заботы! Оборотень оборвал её косу, но она и глазом не моргнула. Это ли не любовь? Это ли не счастье бессмертного? Мне нравится твоя забота, полуденная барышня. Так нравится, что я подарю тебе водицы, которая обратит тебя поросёнком румяным. Бери-бери, не то меня обидишь, не то я от пролитых слёз усохну и обращусь стариком!

Желая несчастному чародею преждевременного усыхания, Лана ударила его по руке с протянутым пузырьком.

— Полудницы крепче и выше снопов! Никто из нас не забывает добра, никто из нас не забывает обид!

Хотела Лана ринуться вперёд, хотела сорвать с колдуна шляпу и отсечь его длинный нос, но лис схватил её за шиворот и прорычал в ухо:

— Прояви уважение! Этому почтенному чародею не меньше тысячи лет[31] … Не порть его личико. Я собираюсь его прикарманить…

— Добро? Обиды? Чем же я тебя обидел, полуденная барышня? — удивился Мухомор, чем напустил на Лану призрак праведного гнева.

Сбилось опаляющее дыхание полудницы, померк змеиный образ, истлели клятвы жениху. Что за подлец не помнит собственных злодеяний?! Что за мошенник забывает, как обманывал честных девиц?! Вероятно, был уверен мухоморный чародей, что тропы обратят его след бессловесной пылью, был уверен, что не отыщет его полудница. Ищут его лоси и боровы, чтоб растерзать и затоптать, за ошибку, за обман. Ищут его рыси и щуки, чтоб окрасить снег и волны мухоморовой кровью. Но Лана не искала, чтоб намеренно отомстить, виня себя в неразумности и малолетстве, но нашла, а потому отомстит. Шутка ли не сеять, не косить, а шкуру козы сто лет носить?

— Не гляди так, красавица моя, а то я постарею и скукожусь, — просил колдун, рассматривая при лунном свете фигурные скляночки

Резвились, разбивались и собирались запертые в заговорённом стекле мутные силуэты медведей, волчиц, синиц и зябликов. Манили, зазывали, обещая чудное обращение, удивительное таинство дождевого колдовства.

Но полудница продолжала пялиться, грозно сложив руки на груди. Волей-неволей вспомнишь то, что никогда не совершал, а уж что совершал и где ошибался непременно воссоздашь во всех цветах и речах. Так и Мухомор не сразу, но припомнил, что лет эдак триста, а быть может больше, назад, когда шел-брёл он золотыми полями, которые были истоптаны конскими следами, остановила его ещё совсем юная соломенная девчушка. Косички её, что усики у жука, торчали, личико загорелое, тонкие ручки едва поднимали золотые серпы, но самоуверенности при том в ней было более, чем у любого из диких хряков.

Тогда была светлая летняя ночь. Народ полуденный заслуженно сопел, укрываясь одеялами из крапивы и щавеля. Что же заставило неразумное дитя явиться в степь в чужую пору? Что заставило прятаться в зарослях и хватать незнакомых торговцев за пятки?

Звонко шумят золотые колосья от ветряного порыва, но звонче в ту далёкую пору был голос полуденного дитя, повеление которого заключалось в продаже конского зелья. Пояснила соломенная девочка, что повадилась на поле лошадка белая являться. Топчет посевы, валяется, ломая молодые стебли, поедает то тепло, что впитывал урожай, который год за годом, век за веком стерегут, взращивают полудницы и полудники. Мало проклятой кляче полей смертных, мало ей того, что каждый третий дурень ловит её, как ленивую ослицу, она ещё и перед чародейским племенем унизиться решилась!

Грозно топала ножкой, едва поднимая, махала серпами девчушка, яростно обещая отнять у волшебной скотины горбатого жеребёнка. Самого вьючного и могучего из всего ненасытного табуна!

Остроумнее и везучее степная царевна любого из третьих сыновей, а потому решила она забрать не одного, а всех коньков-горбунков. Для этого все-то нужно обернуться лошадкой, дождаться негодницы копытной и увязаться следом, а там глупая кобыла приведёт прямиком к порогу лошадиного края.

— Ни у одной царицы, ни у одной императрицы нет горбатого жеребёнка, что унесёт за луну и оставит следы копыт на облаках. А у полевой царицы, у матушки моей великой, будет их столько, что хоть в сани запрягай, хоть барабаны делай! — так говорила юная Лана, залпом выпивая купленное за букет золотой рассады дождевое зелье.

Как бы не пытался, но не мог припомнить Мухомор того, что было после, хотя бы потому, что отправился по своим торговым делам сразу после удачной сделки. Он не желал казаться трусом, но опасался спросить Лану. Теперь она не та хрупкая будто сухой корешок девчушка, теперь она груба и нетерпелива, как любой из солнечных невежд. Теперь понятно стало торгашу отчего поля и степи не щедры, отчего и воронье пёрышко не предложат полудницы за ведро оборотного чаровства. Верно злопамятная девчонка недобрый слух среди сестриц и тёток пустила.

— Неужели я наступил тебе на ногу? Ткнул посохом в глаз? Или… Или, вероятно, я тебя обидел тем, что не был достаточно учтив? Недостаточно вежливо подал товар? — предположил Мухомор, самолюбиво поправляя паутинную дымку на шляпе. — Полуденная барышня, прости, я просто торговец, я не зоревед и не чтец по лицам, не учёный, не поэт. Как мне было понять, что ночная пяткохватка, называющая царицу полей матерью, царевна? Прости, если швырнул в тебя скляночку, как глухарю одичалому.

Но Лана не прощала, продолжала крепче сцеплять руки, выше задирать подбородок, думая о том, как лучше погубить неугомонного бродягу. И о том, как мириться или биться со змеицей. И о том, как обучить лиса Иванам вежливым словам. И о том, как верно негодует мать. И о том, как сестрицы плетут быстроходные веники и соломенные плащи-невидимки. А неугомонный бродяга, которому прежде не доводилось натыкаться дважды на одного и того же невезучего покупателя, думал о том, как прощение получить. Вероятно предложить безвозмездную услугу?

— Хочешь сыграю на свирели? — спросил он с видом мастера, чьему умению игры завидуют и императоры в желтом, чья музыка возрождает жизнь, и безликие заклинатели судеб, чьи мелодии призывают смерть. — Я вырезал её из тростника, которому тридцать три болтливых королевича тайны свои поведали. Смертные много чувств дарят тайнам, потому этот тростник особенно певуч, — томно говорил колдун, загадочно отводил взгляд, подманивая тонким, что веточка, пальцем боровичков. Из-за кустов, из-за стволов брели, шатались грибоподобные старцы — верные спутники вельможного Мухомора. Важно несли на плечиках старцы ларец с инструментом. Взял его Мухомор, потревожил заточённых внутри призраков холодностью ладоней, призывая готовиться исполнить тридцать три рифмованных гимна. — Хочешь сыграю, дочь полевой царицы? Узнаешь тридцать три секрета смертных и забудешь, и простишь ошибку раскаявшегося торговца.

Захлопали в ладоши русалки, заулюлюкали водяные, выглянули мавки, затаил дыхание лис, выхватила свирель полудница, переломила об колено и продолжила обижено думать о матерях и сёстрах. Все, кроме тростниковых призраков, которые отправились на созвездия вить гнёзда, были возмущены подобным варварством полевой ведьмы, но Мухомор велел угомониться и продолжил предлагать:

— Мне следовало догадаться, что вкус твой не зауряден. Стоило догадаться, что не по нраву царской дочке будут давно рассказанные байки.

Лис Иван приходил в восторг от каждого произнесённого слова грибного мужа, от каждого его красивого кивка головой, от щелчка пальцами… О, как бы он сам хотел быть таким! О, как бы хотел не клокотать точно котёл от нелепого словца, от взгляда неприятного, а подобно бледному торговцу взмахнуть рукой и говорить будто ручеёк льётся, быть самому себе зрителем. Хоть валяющийся на скользком мхе инструмент был не лисьей реликвией, но перевёртыш уже едва сдерживался, чтоб не вцепиться Лане в бок, чтоб назидательно не выгрызть печень полуднице.

— Боровички давеча рассказали, что полна слухами Эта сторона, что горе у царской дочки приключилось, — хихикнул Мухомор и схватила Лана его за кружевной воротничок, взглянула так, будто в её силах было иссушить его на радость белкам.

Ухватился лис за полудницу, а за него русалки, а за них водяные, а за тех мавки, а за них боровички. Тянут-потянут, но отцепить Лану от Мухомора не могут. Известна ярость полудня: смертному достаточно просто не в тот час оказаться на поле, чтоб навлечь гнев его дочерей. Не прощают полудницы неосторожно брошенную тень, а потому готовились лесные колдуны к шуму, к бойне, которых ещё не знали безмятежные речные пороги.

Однако, не сказать, что Лана была злее обычного. Она схватила Мухомора по привычке, как схватила бы любого болтуна. Хоть она угрожала, хоть месть затевала, движения её, вопреки всеобщему предвкушению, были вялыми, а веки устало опустились. Змеицу она била с десятеричным усердием, а лиса хватала за ухо с двойным.

Отчего-то заметив это, наблюдательный лис преисполнился уверенности в себе. Хоть красавец видный, хоть делец умелый Мухомор, но степная дева считает его за более слабого колдуна, чем оборотня Ивана. Это не могло не радовать, это не могло не вдохновлять.

— Сперва я хотел предложить тебе поцелуй в виде моего искреннего раскаянья, полуденная барышня, — пояснил торговец любезно и сладкоголосо, слабо похлопывая Лану по испускающим жар рукам. — Но вместо поцелуя с грибом торговым, я помогу тебе отыскать след журавля.

— С чего вдруг? — Лана выпустила его воротник будто противного угря, а вцепившиеся в неё чародеи, выстроились чинным рядом, выглядывали из-за плеч друг друга.

— Потому, что вижу, что любовь твоя к нему сильна, раз оставила ты мамушек и нянюшек.

— Полудниц нянчат степи и пожары, жажда и неурожай!

— А ещё потому, что он и на самом деле колдун бесстрашный и великий, раз отчаялся попросить твоей руки, полуденная барышня. Или вероятно он третий сын[32].Мне жаль его и я в восторге! Я расскажу сказку о журавле и полуднице в чужих краях! Я отыщу след журавля и зачерпну из него дождевой водицы, а после стану продавать тем, кому храбрости не достаёт! Ждите, барышни, через годок другой в наши края двинутся караваны витязей, обращённых журавлями!