Журавлиный след

Глава 16. Исключительный чародей

Похлопала себя по щекам полудница, по старой привычке пригладила оторванные косы. Отпихнула и Ивана, и Вихрекрута, прошла мимо воинствующих джинов, по-царски уселась меж девиц-тигриц на подушках пёстрых, на коврах узорных.

— Медведи приходят просто так. У зайцев нет причины, чтоб наведаться на чай. Воробушки не имеют нужды, но являются поглазеть. Но не приходит царевна полевая по пустякам, — молвила Лана, прикладывая ко лбу винный кубок. Теперь и птички, и рыбки, и лягушки разом копошились в её многострадальной голове. — Птичье дело у меня к тебе, Вихрекрут… Но… Но почему твой тесный город оказался на журавлином следе? Почему клубок к нему привёл? Что здесь забыл кочующий ифрит в это время года?

— Возможно клубочек волшебный, как недруг твоего жениха, глупый иностранец. Он просто не ведает куда вести, — предположил Вихрекрут, игриво присаживаясь рядом, жестом приказывая смуглым музыкантам играть задорней, жрецам окуривать сильнее, слугам нести больше фруктов и вин, а кобрам извиваться веселее. — Черешенка воспоминаний моих, отчего ты сразу к делу переходишь? Отчего не спросишь, как дела у бывшего господина сердца твоего? Сахар будней и праздников моих, не хочешь узнать, как менял я сладости на султанских первенцев?

— Не хочет она ничего знать! Не желает тебя слушать! — внезапно заявил лис Иван, обиженно усаживаясь меж Ланой и Вихрекрутом. — Подумаешь первенцы… Ха! Царевна полудня затрещины и ушибы меняет на уважение и честь! Говори, здесь журавель или мимо пролетел?

— Халва трещин в рёбрах моих, быть может хочешь ты узнать, какие чудеса видал я, пока Бессонный град мой парил над царствами, над государствами? — Вихрекрут не удостоил болтливого оборотня и взглядом осуждающим, продолжил говорить с полудницей ласково, так будто уговаривает жирненького карпа пожаловать на раскалённую сковороду. — Быть может хочешь знать, что шепчет песок в ночных пустынях?

— Кому есть дело до болтливого песка? — не понимал перевёртыш. — Царевна полевая с мухомором-колдуном болтала, и с девами речными, чьи лунные лица прелестней весеннего вечера! Ей ли слушать скучные байки безликих пустынь?

— Быть может поговорим о прошлом?

— Оглядываются только споткнувшиеся неудачники и уродливые привидения!

— Как поживает твоя мать?

— О великих царицах не вспоминают между прочим!

— По-прежнему цветут ли степи полудников и полудниц?

— А отчего им вянуть? Коль не пролетели твои трущобы, коль песка не насыпали, так ещё поди цвет…

— Презренный собачонок, помолчи немного, — попросила Лана, двумя пальцами зажав лисий нос. — Я говорила, что Вихрекрут — ифрит, он младший из доброго десятка кровожадных братьев. Он может превратить тебя в диво-диво, чудо-чудное. Отойди, двум великим чародеям нужно поговорить, потолковать. Отойди, а то глядишь — он тебя уже в верблюда превращает или братьям весточку жалобную сочиняет.

— Да пусть хоть в двуглавого верблюда обратит! Да пусть хоть всех братьев позовёт! Я тогда своих позову… Я тогда лисам пожалуюсь, а лисов по более будет… По всем норам, во всех горах и кустах братцы мои… Всегда за кого угодно, кроме меня… — последние из отчаянных тирад были столь глухи и слезливы, что ни колдун, ни колдунья не поняли обиженного Ивана, когда ушел он к джинам суровым и девицам скрытным в шахматы играть.

Оказавшись в окружении прислужников и прислужниц краем уха услышал лис Иван, как просила Лана Вихрекрута не сердиться, не держать обиду на дерзкого чародейчика. Мол глупый он, вспыльчивый и непостоянный, мол не знает, когда и кому следует дерзить. Не познал искусство дерзости, не обладает манерами высшего чина, всё потому, что сказочник бродячий, да и тот из него посредственный.

Ух и пучило Ивана, ух и колотились сердце, шерсть вставала дыбом! Полуднице суетливой ли судить о таком?! Полуднице нетерпеливой ли говорить о таком?! Не она ли за словами не следила? Не она ли злых духов города пробудила? Не она ли трижды по лицу получила? Толку, что чин её благородный и исключительный? Дерётся, как наседка за гнездо, козни, как бобер плотину строит. Лис был огорчён, был расстроен так сильно, что дважды проиграл громиле-джину, с мордой не разумней имбирного корня.

Невзирая на различие бессмертных путей, прошлое знакомство полудницы и ифрита на самом деле было довольно тесным. Пусть лихим словом поминала его Лана, пусть не лучился её взгляд теплом, но беседа с Вихрекрутом не казалась тем, что приведёт к резне. Несомненно, подобная перспектива не могло не злить лиса.

Степная дева могла бы задушить кочующего колдуна подушкой или разбить графин о неугомонную голову, но вместо этого совершала унылые обряды вежливости. Позволяла задавать вопросы, а после даже предоставляла ответ.

Тешил себя лис Иван тем, что тяжела оказалась рука Вихрекрута, что ненадолго помутился разум Ланы отчего она не угрожает, не крушит и не ломает. Вскоре больная учтивость её речей пройдёт, как затишье перед бурей, вскоре лишится самодовольный колдун приводящей в негодование улыбки, когда табурет столкнётся с его лбом.

Нёсся Бессонный неведома куда, отбрасывал тень будто море-океан, рассекали купола его и башни предрассветные колючие облака, точно пух цветущего тополя. Иное время в чертогах Бессонного. День и ночь, как картины расписные в драгоценной раме — сменяют один другого, и более ничем о себе не напоминают.

Осыпает ифрит полудницу словами редкими и красивыми, предлагает примерить наряды шелковые и короны сапфировые, приглашает её оседлать ковёр-самолёт, что поднимет их двоих над Бессонным. Неспешная речь колдуна, мечтателен взгляд и безмятежно лицо. Кажется, вот-вот и провалится он в глубокий, беспробудный сон, очернив славное имя Бессонного града. Но сколько бы не покачивалась его большая голова из стороны в сторону, как бы низко не опускались веки — не переставал он пялиться на Лану, как на каштан печёный. А вдоволь наболтавшись и получив дюжину отказов на приятные предложения, Вихрекрут попросил деву поведать, как и почему великая чародейка полей оказалась так далеко от своего благословенного поля.

Как смертоносное солнце улыбнулась Лана, передразнивая, покачала головой, сказав, что не станет она рассказывать сказку о себе, а поведает историю про другую степную деву. Не принесла она подарка, заявившись в гости, но известно ей как высоко ценит кочевой волшебник сказки. И есть у неё одна такая чудная история. История о похищении, преследовании и страданиях.

К тому же, разве может у наследницы полей кто-то жениха из-под носа, как калач, утащить? Брешут ветры, брешут воды, земли и огни! Полон мир лжецов волшебных. У наследницы полей и зёрнышка украсть не получится, а вот у другой, совершенно непримечательной полудницы безликий злодей похитил драгоценного суженного.

И рассказала Лана про все дивные царства и княжества, куда приходила полудница, рассказала о всех недругах, что мешали, что указывали неверный путь, желая посмеяться над несчастной, над влюблённой. И змеи похотливые, и грибы глумливые, и медведи недалёкие…

Стращали бессердечные колдуны самоварами бесценными и запугивали сырой тюрьмой, которая не знала весенней оттепели. Но продолжала идти храбрая девица, изнашивая сапоги из чугуна, стачивая каменные посохи один за другим. Ночь сменяла день, луна сменяла солнце, приближались холода и опускались снега, но не укрыть им журавлиный след, ведь ни на земле, ни на небе он начертан, а в самом сердце.

Как гроза над степью звучит голос Ланы, как нарядный венок сплетаются слова в красивую историю об отчаянной возлюбленной, которая себя не жалея, идёт по следу жениха, претерпевая страдания и унижения. Лис Иван был в восторге и ужасе, представляя сколько мелочи соберут подобные душераздирающие страсти.

Стоит вести речь с неким сочувствующим придыханием, меж репликами нескончаемых злопыхателей пустить скорбную слезу, спрятать лицо за распахнутым веером и продолжать. Продолжать до тех пор, пока нежные сердца смертных не обратятся в медную тяжесть на дне карманов.

Лис достал записную книжку, и наспех записал слова Ланы огрызком уголька. Наивный юный колдун надеялся, что некое тайное заклинание поможет ему после разобрать волны и холмы безобразного почерка.

— Что станется со странствующей невестой? — спросил Вихрекрут, когда последнее из живописных слов Ланы растворилось меж землёй и небом.

— Ты любишь сказки со счастливым концом, господин Бессонного? — вопросом на вопрос ответила Лана.

— Восхищаются теми цветами, которых не встречают в собственном саду. Ифритам больше по душе мораль и всякие нравоучения. Нравоучения будут?

— Если Вихрекрут скажет есть ли в его дворце журавль, то и конец будет счастливый, и мораль отыщется.

— Так не интересно, — Вихрекрут закурил чиллум. — Ифриты — не джины, не волшебные горшки, не зачарованные лампы, не золотые рыбки, не плесневое огниво, не кисть из гривы единорога. Ифриты не исполняют желания. Эта сказка не сравнится с теми сказками, которые знает мой премудрый визирь. Нет, не тот, которого ты знала, когда я посещал поле полудня. И не тот, который был после него, и не другой, и не тот, которого я превратил в старую обезьяну через триста лет после нашей встречи, а тот, которого этой зимой я подобрал в медвежьем лесу.

— У сказки не будет конца, если никто не поможет заблудившейся полуднице, которую даже волшебный клубок ведёт неведомо куда, — настаивала Лана.

— В незавершенности сказаний имеется некоторая блистательная мораль, луна безмятежных ночей моих, — хитро утверждал ифрит.

Пусть ленив, пусть не исполняет желания попрошаек и рыбаков кочующий колдун, но достаточно во дворце его звучало всевозможных сказок, а потому невежественная ложь Ланы не могла принести достойных всходов.

— В Бессонном дворце много чего, много невиданных богатств. Имеются такие, которых я и сам пока не видел, не разглядывал, подсолнух странствий моих. Но и клясться мне не нужно, ведь всем известно, что нет ифрита богаче и самодостаточнее, чем Вихрекрут! Всякие птички в Бессонном по клеткам сидят и песни сочиняют. В конюшнях моих дивные скакуны. Им нет равных им ни в облаках, ни под землёй, — хвастался Вихрекрут, предлагая Лане угоститься сахарным орешком. — А если вести речь о слонах…

— Я сделаю так, что в Бессонном зацветут золотые сады, — щедро обещала Лана. — Уж больно хочется мне сказочку закончить…

— К чему мне золотые посевы, если никто кроме полудниц не способен о них позаботиться? К чему младшему из ифритов золотые посевы, когда есть у него золотой ум и мерцающее сердце? Но послушай, одуванчик позабытых грёз моих, упомянул я ранее визиря. Не жеребцы, не слоны, а великий мудрец — удивительное чудо Бессонного!

Хлопнул в ладоши Вихрекрут, прерывая бесконечную шахматную игру, где лис Иван проиграл кольца, пуговицы, клубок бестолковый и бездонный сапожок, куда и казна царская уместится, и полцарства, а на ногу был он мал. Велел Вихрекрут позвать мудреца, велел позвать своего очередного бесценного визиря, и кура его с умом царевича, и царевича его с умом кура.

— Поразительный колдун Вавила Мудрый. Не обращал, не колдовал, а мысли головами поменял. Что за ювелир? Что за кудесник? Теперь кур по-умному глядит, а царевич крошки и семечки клюёт! Это ли не чудо? Это ли не волшебство? Ветхие колдуны заговаривали камни, воду и молоко, чтоб души переместить, чтоб тела обменять, но рано или поздно тела те и души возвращались на места или погибали. Но кур и царевич… Всё в них совершенно! Ни шрамов, ни ушибов… Чисто мастерство колдуна Вавилы! Ещё и сказку он знает. Ландыш садов моих, ты привела с собой своего оборотня, а я покажу своего. Не завидуй, не проси обменяться!

Всё также праздно хвалился ифрит, всё также наполнял и опустошал пиалу, всё также поглядывал на Лану, точно пытаясь прожечь её, точно пытаясь разозлить или соблазнить. Предложил он послушать полуднице сказку визиря Вавилы, ведь полна она нравоучений, ведь есть в ней и мораль, и назидания, и напутствия. Всё в ней то, что погрязшим во вседозволенности ифритам кажется загадочным и непостижимым.

Когда вошел высокий юноша, чьи серые глаза отражали исключительное безучастие, поднялся Вихрекрут, чтоб не смотрел тот на него сверху вниз. Пусть считал он его за оборотня умелого, пусть никогда не знал его звериных обращений, но что-то прежде незнакомое ифриту вместе с заинтересованностью пробуждало смятение. Впрочем, Вихрекрут ценил необычные, путь уродливые и бестолковые вещи, а потому и смятение его занимало, как безобразное изваяние.

Молчалив, таинственен визирь Вавила. Волосы русые его на плечи спадают, руки его от трудов огрубели, а дыхание спокойно, будто бы малость лениво. Не страшно ему в тени джинов утопать, не страшно тигрицам на хвосты наступать.

Не подстать ифритскому визирю, не в пример богатому беспорядку Бессонного скромен наряд Вавилы. Не променял он кафтан с лисьим мехом на халаты шелковые и чалмы с бантами и жемчугами. По одну его руку кур с человечьими глаза, по другую царевич с птичьим взглядом. Свистит царевич птичкой весенней, трепещет кур от страха смертного.

Поклонился юноша Вавила не слишком низко и не слишком вольно, чтоб не цеплялся, не колдовал обидчивый ифрит. Дал подзатыльника сперва куру, чтоб не потел, не дрожал, а после царевичу, чтоб не важничал, чтоб нос не задирал. Одарил около почтенным кивком Лану, недолго задержал взгляд на лисьем перевёртыше, а после церемоний обернулся статуей безмолвной.

Гордятся чародеи врождёнными особенностями, не пытаются их скрыть, коль враги не угрожают в кипящий чан столкнуть. Прибывая в человеческом обличье, воют волки на фонари, оттого, что горды носить чин поклонников луны. Ревут, кружатся медведи, будто мотылька цветного преследуя, будь на них шкурка бурая или же украшенная васильками брыль.

Сомнительным Лане показался молчаливый Вавила. Вроде бы колдун, вроде не отражают глаза его чувств смертного сердца, но едва различима его сила-мощь. Не разглядеть его корней, не прочесть с лица пройденных мостов и троп. Много через полудневое царство проходило чародеев, но не видала полудница столь странного мастера, а потому разглядывала-рассматривала его, как узор на платке.

И лис, затерявшийся меж толп джинов и девиц-тигриц, рассматривал хвалёного визиря-сочинителя. Но не чудным, а внезапно знакомым показался Вавила Ивану. Знакомым, как дерево в лесу или булыжник на каменистом берегу. Как не разглядывал, как не принюхивался — никак не мог вспомнить, лишь смутные, неприятные тени щекотали переполненные бессмертием воспоминания.

— Хвалил тебя твой хозяин, — молвил Иван. — Да правду ли говорит тот, кто сказки больше были любит? Что ты можешь? Что ты умеешь? Похвались своим колдовством, мудрец.

— И сказки я знаю, и быль, — равнодушно ответил Вавила. — Могу душу закипятить, чтоб навар в супе гуще был, могу мизинцы заговорить, чтоб схоронились они под кустом, а могу по тени от хвоста прошлое читать. Да только, что где твоё прошлое? Почему тень есть, а хвостов нет? Твои хвосты от…

— Мудрость твоя не бросается в глаза! — поспешно хлопнул в ладони лис. — Но оттого она особенна, исключительна! Я боготворю, воспеваю мудрых мужей! Я сам мудрый муж! Мы оба с тобой мудрые братья, почтенный чтец теней. А про хвосты не нужно… Не надо… Никому не интересна быль, лучше сказку расскажи.

Согласился Вихрекрут, велел Вавиле поведать сказку о старших братцах, которые младшего боялись. Вернулся к джинам лис Иван, вновь внезапно подскочил от назойливого призрака мысли, перевернув очередную проигрышную партию шахмат. Но нет, как бы не старался, как бы не стучал кулаком по лбу и не смотрел в Вавилины безучастные глаза — не мог припомнить, когда и где доводилось ему водить знакомство с заклинателем умов.

А Вавила, вздохнув тоскливо, начал свой рассказ о трёх братьях, о сыновьях трёх благородных жён и одного бестолкового мужа.