Журавлиный след

Глава 20. Зимний хаус

Нет, не бросилась полудница на Хозяйку, как на сладострастную змеицу, не попыталась скрыть её белые кости под корнями. Но обходительная, приглушенная речь степной царевны навевала куда больший ужас, чем, когда, пьяные от варварского веселья, сбиваются в стаи полудниики и полудницы, несясь стирать деревни с лица земли.

То их природа, то чем их наделил отец Солнце, когда раздавал дары своим страстным последователям и последовательницам. Потому то, что питает и живёт в сердцах не так устрашает, как то, что чуждо и противоестественно. Пылающее море холодит душу сильнее горящей степи, ласкающийся волк обращает душу камнем в пятках, подсолнух, чьи семена полны яда — отравит лишь прикосновеньем тени.

Не понимала полевая царевна, почему из-за какого-то бездомного журавля, чьих братьев в небе, как синиц в руке, должна она лишиться уважаемой сестрицы? Почему так глупо? Почему так мелочно? Хотела знать почему именно Хозяйка расстроила свадьбу, но разве искренний ответ вернёт непоколебимое восхищение и честь?

Прежде не встречала Хозяйка Лану, прежде и не думала, что встретит, да и в целом мало мыслей посвящала ей. Представлялись полудницы высокородной госпоже чем-то сродни колосков, которые льнут к её рукам, которые сонно сгибаются от чарующих колыбельных, чтоб после лишь по весне вновь разогнуться. Хрупкие и податливые, но никак не полные решимости, силы и огня, никак не те, под чьими ногами паром испускают дух тысячелетние льды полов.

Несколько растерялась Хозяйка. Воротит головой и теребит дымку, как многие века назад, когда нравоучали её мастера зимние, учёные строгие, когда братец старший, ворча и скрипя, по-новому медведей баюкал после её неумелых рифм. Не должна чувствовать она вины, ведь то всё лихая судьбинушка-судьба нити свои вяжет-крутит, посылая весенний ломтик в царство льда. Нет вины Хозяйки в том, что прочны её и журавля узы, нет вины в том, что весенний птах не умчался в далёкий край, где не даст о себе знать судьбоносная ниточка, где не искромсает она сердце, будто струна гуслей палец.

Но разочарованный взгляд полуденной невесты, сжатые в кулаки кисти и точно шевелящиеся волосы навивали странные чувства. Страх? Нет, не страх. Не могла Хозяйка северных ветров бояться царевны мелкого полюшка!

— К чему тебе эта бестолковая птица?.. — спрашивала Лана, и лицо её не тронула ни боль, ни тоска, ни осуждение, ни сожаление. — Почему ты не унесла поле, которое я вспахивала столетия подряд?.. Почему ты не унесла амбары, которые я набивала золотом с тех пор, как впервые познала жар полудня?.. Почему ты унесла журавля?.. Я считала тебя за старшую сестру, я тайком мечтала подслушать твою колыбельную, чьи красивы слова предназначены полям… Я была готова отдать тебе весь урожай, всё золото и волшебных коней… Я хотела изловить для тебя горбатого жеребёнка, который исполняет желания… Но ты забрала журавля… Это унижает меня, как богатую царевну, как наследницу полей… Почему ты забрала журавля?.. Почему ты так унизила меня, названная сестрица?!

Набрал мощи, набрал ярости прежде поникший голос Ланы. Белей солнечного ожога стали её глаза, краснее маков цветущих полыхнуло её лицо. Достала она из карманов бездонных серпы, которые, кровожаднее предыдущих, блеском остриёв забавлялись.

Достаточно было у полудницы часа, чтоб меж камушков злато прорастить и новые серпы смастерить. С лязгом уронила лезвия Лана, пустив по полу ветви трещин, заставив колдунов песчаных, джинов трепещущих, как пауков разметаться, вынудив журавля Таира прибегнуть к действиям.

Хотел он объяснить, хотел поговорить и на всякий случай принести звонкие извинения, прочесть вирши или монолог благозвучный. Но если бы не оттащил его братец лис — серпом меж рёбрами обзавёлся красавец наивный, а не прощением и пониманием. Держал его Иван, велел не вмешиваться в беседу тех, кто сеет хлеб и владеет ветрами. Пусть барышни сами разбираются, пусть высшие чины сами договариваются, а лисам и журавлям тут помалкивать надобно.

— Болтал Вихрекрут, но я не верила… Свистел и насмехался, но я не верила… Кто ж знал, что кочующий балабол не врал… Если бы я… Я… Разве проклинала я тебя, сестрица названная?.. — спрашивала Лана, неспешно, но неумолимо шагая навстречу Хозяйке. — Разве поносила я тебя бранным словом?.. Разве вызывала на бой?.. Разве пачкала землёй покров твоих снегов?.. Разве хвасталась, что одолею Хозяйку пинком или плевком?.. Разве?.. Разве?!

Скалились, поднимали дыбом колючую шерсть ветра-барсы и ветра-волки. Окружали Хозяйку, но сама госпожа забвения и сна не трогалась с места. Позволила она полуднице приблизиться, позволила смотреть на себя так будто не великая она чародейка, а слепая бродяжка.

Хотела сорвать Лана повязку кружевную, чтоб взглянуть в глаза похитительнице, чтоб не казалось будто некогда уважаемая сестрица скрывает насмешливые искры.

— Объясни… Почему ты?.. — просила Лана. Дрожащее остриё серпа её замерло у лица Хозяйки, но не смела полевая царевна коснуться проклятой повязки, не смела отразиться в чародейской слепоте. — Почему ты так поступила?.. Почему превратила степную царевну в плешивый слух?.. По твоей вине достославная земледелица обернулась неугомонной бродяжкой… Это не смешно… Это не забавно…

— Не думала, не хотела я тебя обижать, — ответила Хозяйка. — Моё сердце переполнено особым уважением, которое вызывает во мне степной народ, госпожа. Сделай милость, позволь объяснить.

Медленно подбирала слова Хозяйка. Подбирала так, будто сочиняла сонную песню для неведомой зверушки.

И быть может сумели бы они договориться, быть может сумела бы понять вспыльчивая полудница, что надобно ей для разговора наведаться в избу Судьбы, да поинтересоваться, потолковать о том, как противны и скупы её узоры на полотнах душ. Быть может скрепили бы девы мир степи и зимы сестринским рукопожатием. Не сразу, но быть может простояв три дня и три ночи сумела бы Лана утихомирить бушующие в сердце гнев и разочарование. Но судьбинушка-судьба та ещё шутница-баловница.

Мало ей было сотворить из славной Ланы подлунный анекдот. Мало того, что разносят скоморохи чудаческие песенки о невесте невезучей, так ещё и волшебная метёлка, будто бердыш стрелковый, будто копьё воинское выбила из руки серп ручной работы.

— Ух, злодейка! Руки от сестрицы прочь! — велел старший Хозяин северных ветров, а филины вторили ему, крыльями махали, точно намереваясь сдуть, прогнать полудницу, как клочок соломы. — Сюда! Сюда! Здесь злодеи! Здесь воры! Братья! Сёстры! Дяди! Тёти! Пазорь, жену твою беесславят! Все сюда, чтоб вас замело!

Пытался препятствовать Хозяину Таир. Умолял немного подождать, умолял не размахивать метлой, ведь не простая перед ним синичка, которую за облака закинуть можно. Царевна перед ним! Негоже метлой в неё швырять!

Слишком навязчив, слишком докучлив был журавль, за что и получил подножку от колдуна, за что и получил крыльями от филинов-ветров по лбу. Вмешался бы лис, да только благоразумие давало о себе знать. Мудрец не борется против мельниц, мудрец не пытается обратить реки вспять, не переходит вольнодумно мудрец дорогу высшим чинам.

Затянул Таира Ван-Иван за колонну, подальше от чародейских разногласий, и едко предложил понаблюдать, чем обернулась непоседливость журавлиная. Велел посмотреть, запомнить, а после на канатах толпе об этом рассказать. Коль был бы он, как братья его мудрые-разумные, коль находил бы очарование бессмертия в стихотворных строках и танцах с веерами — не навёл бы суету, не наблюдал бы, как из-за него девицы властные друг дружку убивают.

Боялся, опасался лис, что в этот раз не сумеет Лана одолеть, обмануть или убежать. Не змеица, не толпа медведей сонных, не Вихрекрут надоедливый, не на простых колдунов, а на тех, чьими усилиями Зима платком своим мир в объятьях укрывает, направила полудница лезвия.

Не унимался Хозяин, как совиные перья дыбилась его борода. Сами по себе приводили его в негодование отпрыски Лета, а солнечная девчонка смеет требовать, смеет повышать голос на обожаемую сестрицу! Да пусть сам господарь Лето, обряженный в венки из васильков и ромашек, явится в зимний дворец, но не позволят ему в чужих чертогах кричать и требовать, угрожать и наступать!

Вернулась метла обратно в руки Хозяина, бросился он выметать охламонистую гостью, а та в ответ выпрямилась, встряхнула головой так свирепо, что та едва не отвалилась, едва не укатилась. Как луч и льдина, как снегопад и пламя закружились, зашептали стихотворные заклятия чародейка и колдун, столкнувшись друг с другом в зачарованном поединке.

Летят льдинки и опилки во все стороны, рвутся из-под земли степные корни, да сквозь вековые полы пробиться не могут. Метёт Хозяин. Заметает, смерчи насылает, да только непоколебима степная сила-мощь. Никакие ветра злой полуднице нестрашны.

Всякое бывало в Зимнем дворце, нередко буйные весенние поклонники и последователи, вновь напутав час отведённого им колдовства, без приглашения являлись. Изредка сны медведей и мышей в борьбе за норку сцеплялись. Беспрерывно ворчал и причитал старший Хозяин, проводив гусей и ласточек, наставляя младшего Хозяина, который и не отвечал, и значения не предавал. Но никогда прежде не неслись со всех ног Вьюга, Коляда, Карачун, Мороз, маляр Пазорь и прочие, от ветров прознав, что не на шутку, не на жизнь, а на смерть завязалось сражение в родных стенах!

Думали, предполагали дети Зимы, что это Вихрекрут разошелся, что совсем зазнался кочевник вольнодумный. Не с проста ведь дворец его Бессонный у зимних порогов стоит, не с проста ведь снег купола его укрыл. Думали-предполагали, да и дном вверх перевернули Бессонный, вытряхнули, как карман, в сугроб втоптали, санями прокатились.

Недоволен, поражен ифрит остался, когда его точно недостойного обитателя бутыля встряхнули и перевернули. Джинов боевых на бой послал, крокодилов призрачных с цепи спустил, да и сам, сорвав халаты, отбросив чалму, за сабли схватился. И рубит он, и ругается на песчаном наречье, глаза его солнцем обернулись. Невероятна должна быть сказка и по смыслу, и по морали раз силой отнимать её приходится!

Гудел, ревел удел Зимы. Тоньше ивового прутика становилась рукоять чудотворной метлы от нескончаемых столкновений с лезвиями серпов. Красноречивее бранился старший Хозяин, белее смерти становились глаза Ланы. Лис филина за хвост поймал, чтоб не налетела птица хищная, чтоб не вцепилась в стриженные кудри полудницы. Хотел и сам он обратиться, призвать лисье колдовство, да замёрзли его лапы, не искрился хвост, и Таир ещё туда-сюда носится. Пытается успокоить, пытается образумить, да только речь миролюбивую закончить не успеет, а затопчут его, как ромашку, как лютик. Вот и держит его Лис за шиворот, не велит из-за колонны выходить покуда высшие чины не выдохнут спокойно или дух не испустят.

Как истукан замерла Хозяйка, как идол бездумный прислушивается-наблюдает. Не знает, что сделать, не знает, как поступить. Братца ли защитить? Или у девы полевой прощение просить? И братец не простак, не чародейчик-недоучка, и перед девой вина не на её плечах лежит.

Ревёт, бурлит морозное царство, как никогда прежде, как никогда после. И в сновидческой чаще не спокойно, и в роще снов буря разыгралась. Крутили и терзали сказочника Вавилу и кура его, и царевича сны медведей, кажанов и белок. Не рады они гостям незваным, не рады тем, кто живой водицей хочет поживиться, кто серебряным кинжалом, как снежком бросается.

Отбивается от снов Вавила. Киком велит и куру, и царевичу в водичку живую скорее плюхнуться, велит людьми обратно стать! Да только прыгает самозабвенно царевич с ветки на ветку, убегая от белок и мышей. Да только отворачивается кур, на снежинки глядит и осторожно отмахивается от призрачных сновидцев. Не хотят они хлопцами становиться, не хотят злые помыслы Вавилы на себе испытывать. Уж лучше с птичками болтать, уж лучше с земли крошечки клевать.

Разрушился бы дворец, белым пеплом бы разметался по всему миру. Пришлось бы осенним хозяевам и хозяйкам трудиться и служить вплоть до весны, слякоть разводить и грибные армии возводить. С каждым новым заклинанием пуще прежнего злился старший Хозяин, с каждым новым шагом яростнее закипала Лана, щедро серпами удары раздавала. Побеги трещин змеились по потолкам и полам, в неразделимый улей слились чародеи кочевого дворца в схватке с обитателями зимнего удела. Носятся и по двору, и по коридорам. Швыряют друг друга, толкают и пинают. Одни требуют сказку неизвестную, другие отказываются и слово молвить.

В тот миг, когда чудилось будто ничто более не сумеет сильнее осквернить зимний удел, будто намертво смешается степная пыль, песок пустынный и снежная метель — незнакомо задрожала земля под ногами и потолки над головами. Вихрь поднялся, да не морозный, не степной и не песчаный, а алый подобно калине в дыму!

Поговаривали на калиновых перекрёстках, на ярмарках колдовских, тут и там, там и здесь царил беспорядок и неразбериха. Сновидцы царевичей гоняли, Карачун и Коляда Вихрекрута в бочку запирали, полудница и старший Хозяин друг друга в кашу и ложки превращали. Когда вдруг накрыла зиму алая волна чародеев служивых, дельцов нерасторопных.

Разбойный приказ, коль получил жалобу на смертного или бессмертного вора — дело своё может не скоро, но непременно сделает. Следовали-расследовали государственные мужи, искали иголки в стогах сена и похищенные голоса, собирали сплетни и улики, пока наконец не сползлись всей своей законной братией, пока не явились в северные царства, чтоб Хозяйку в цепи заковать и на суд повезти. Да только не одна безнравственная похитительница чужих женихов под крылышко их справедливое угодила…