Журавлиный след

Глава 10. Чаща снов

Прекрасный пленник ледяного дворца сбежал.

Сбежал тёмной ночью, когда прислужники Зимы были погребены под лавиной обязанностей и поручений, когда дремала огненная птица в камине, умаявшись за трудный день. Повсюду и нигде была Хозяйка, как вездесущая зима. Говорит она мягко и красиво, но стоит её опасаться, как опасаются чуткого медвежьего сна.

С каждым мигом всё ближе и ближе лютые морозы, всё больше и больше у ветряной Хозяйки забот. Быть может не заметит гибкую тень, которая ненароком заденет край её развивающейся дымки?

Суетились дородные женщины в платках голубых, пурпурных и жемчужных, мельтешили суровые мужчины, наполняя залы северного дворца звоном обмёрзлых бород. Много дел у них — со всеми не управиться, не справиться. Ссорят и толкаются, желая протиснуться в узкую для четверых дверь. Трещали коридоры, осыпаясь потоковой крошкой льда — так велика была пурга работы, так безудержна вьюга усердия.

«Спешат отморозить послушным мышатам и зайчатам лапы и хвосты… Бессердечные злодеи!» — думал Таир, прячась за углами стен и под винтовыми лестницами, за резными колонами и воздушными занавесками.

«Спешат погубить ромашки и обломать цветенье липы… Слепые чудища… Они ничего не смыслят, ничего не понимают в красоте!»

Не думал Таир, что наказала хозяйка слугам холодцов наварить, мороженного разложить, солонины нарезать, селёдок остудить к приезду старшего братца. Считая зимний край безрадостным и жестокосердным, не предполагал журавель, что суматоха вызвана не подготовкой к кровопролитной битве за вечное господство, а всего лишь желанием хлебосольно встретить дорогого родственника.

По-птичьему легко скользил Таир по знакомым и незнакомым помещениям, заглядывал и выглядывал, пока не кончились углы и колоны, уступив место широким просторам скульптурных льдов. Спотыкался, поскальзывался, а после выпрямлялся, прятал руки за спиной и шел важно, точно царевич по терему, чтоб не подумал случайный встречный душегуб, что весенний пленник упорхнуть намеревается. Пускай решит злодей, что пленник люб Зиме, что в её объятьях не хуже ирбиса. Оценивающе смотрит, одобрительно кивает, как истинный знаток воздвигнутых доисторическими чарами дворцов.

Покрылись кончики чернильных волос Таира изморозью, тяжелели ресницы и дрожали облачённые в меха плечи, но ослепительный блеск свободы за окном, манил, как силки куропатку. Оставил он позади гудящий улей снежных пчёл, расправил руки, скинув тяжелую шубу на крыльцо, позволив оперенью прорезать кожу, позволив костям до боли изогнуться, а шее вытянуться подобно змею.

Давно Таир не обращался в птицу, давно не подхватывали его ветры, чинк которых так низок, что и в мечтах им зябликами пугливыми не обернуться, что и мечтать ещё не смеют. Разменяют добрую сотню, а то и тысячу лет — тогда и мечты, и обращения станут для них проще пыли на носочке праздничного сапожка.

Били колючие осколки по крыльям, ослепляла золотая, как яблочко из кощеевого сада, луна, тяжестью на плечи оседала пурпурная мгла неба. Не видел прежде Таир зимней ночи, но напомнила она ему моря в виноградных и черничных сумерках, что более походят на поля лениво колыхающихся дождевых цветов[33]. Только глядя на моря — журавель низко опускал голову, получая хвостом по нахальной морде от огнедышащих рыб. Водные дети те обычно велели не пялиться, а стоило отвернуться — норовили ухватить за лапку и утащить на дно. А теперь Таир задрал голову так высоко и гордо, что казалась клюв его проткнёт звезду!

О, как приятно благоухание необъятного мира, где нет сковывающих стен и потолков! О, как чудны его краски, как богат бархат облаков! Пусть истинные дива и скрыты под белоснежным одеялом, пусть не греют сердце нефритовой зеленью лесов, но само принятие того, что где-то дремлют корни и кора, мирабилис и глициния — позволяют сердцу биться чаще! Какими бы поэтическими обещаниями не соблазняли лютые ветра, но кочевой птах Таир так глубоко врос корнями в весенние щедроты, что даже их тень казалась хоромами расписными!

Виделось Таиру, что летит он быстрее выпущенной стрелы, быстрее расползающейся по весне реки, что тень крыльев его укрывает пики хрустальных елей и сугробы, которые походили на панцири царствующих черепах. Легкомысленны журавли, коротка их память, услужливо воображение…

Уже почти позабыл Таир о том, что похитила его не запасливая бобриха, а Великая Хозяйка. Забыл, что у злодейки чин выше чем у Медведицы, чей благословенный лик высекают смертные над входной дверью, чтоб отогнать людоедов и болезни. Уже позабыл Таир, что над чуждыми весенним птицам краями он парит, а потому едва не околел от испуга, когда кто-то ухватил его за тонкую лапку и точно раздражающий праздничный фонарик отшвырнул в сугроб.

Закружились небо и луна, заполонил снег в глаза и уши. Не успел подняться журавель, не успел отряхнуться и рассмотреть среди белоснежной пустыни бесцеремонного злодея, как опустилась на него странная тень, обратив ирисовую ночь в пролитые чернила. Растрепались, обломались хрупкие от мороза перья, закружилась голова. Не мог понять Таир в бреду или наяву видятся ему призрачные стаи диких зверей, тех, что ещё не примерили чародейский чин, тех, что ещё не познали сладость и горесть разума-ума, находя радость в незамысловатом преследовании.

Вились вокруг, кружились и смеялись, втаптывая журавля в снег, заставляя стряхнуть птичью личину, чтоб не обломали тонкие ноги, чтоб не притупили клюв. Поднимали призраки метель, не оставляя следов на мерцающих сугробах. Тихий звук их дремотных голосов был похож на шелест и треск мёрзлых листьев, а рождающийся от порывистых движений ветер — точно схождение снегов с вершин.

Не мог отделаться от барсука Таир, как тут же назойливая мышь хватала его за рукав. Не успевал отцепить ёжика от уха, как нетопырь бил крыльями по лицу. Занятной игрушкой стал для них неведомая в царстве снежном птах, забавно он меняет форму, смехотворно пытается отбиться от призрачной братии.

Не велико горе от мышей, не велика обида на ежей, когда медведь решил не отставать от меньших приятелей, когда исполин косолапый захотел повторить красивый швырок журавля об землю. Виртуозно оттолкнулся бурый зверь и бросился в сторону всеобщего веселья.

Разбежались звери кто куда, едва медвежья тень коснулась бесцветных хвостов и усов. Закричал Таир, как кричат журавли, призывая остроклювую родню на помощь. Закричал так, что задрожали еловые вершины, осыпав головы злых призраков прахом тепла. Прощался с жизнь, прощался с цветением сирени и сладостью сливовых плодов, с летними рассветами и шелестом целебных трав, которые вторят рокоту рек. Прощался он и с алыми карпами, которые выслушивали его жалобы на братца, и с воробьями, что сменяли карпов, и прекрасными девами, что дарили ему ленты и янтарные шпильки, и с пылкими юношами, которые грозились сделать из его перьев и костей дюжину ловцов снов за то, что девы дарят ему ленты и шпильки.

Долго прощался Таир. Кого-то поимённо вспомнил, кого-то в лицо припомнил, по второму кругу пошел, желал долголетия и процветания, несварения и насморка, а смерть всё не наступала. А быть может умелым мастером убийств был тот призрачный медведь? Быть может не заметил Таир, как среди небесных чиновников очутился из-за свёрнутой шеи?

Настороженно раскрыл глаза журавль, но не встретили его ни вечно цветущие вишни, ни полные лавы пасти вулканов. Стояла перед ним Хозяйка. Повелительно воздев руку, не подпускала медведей, нетопырей, ежей, енотов и мышей. На лицо её и красивый наряд налип снег, а пристыженные морды призраков не нуждались в шутовских челобитных. Сокрытые глаза Хозяйки холодили буйные души проворней и неустаннее, чем свирепейшие взгляды генералов.

Не стала Хозяйка наказывать шалунов, не стала нравоученьями пытать. Кивнула в сторону чащ, велев играть там, велев не досаждать не то гостю, не то пленнику. А когда скрылись усы и хвосты среди узора берёзовых и ольховых стволов, обернулась дева к Таиру.

Почему зимний лес полон привидений? Отчего их голодом морят? Отчего вынуждают стеречь бездушную пустыню? Что Хозяйка прячет под пышным покровом? Какие злые секреты хоронит в корнях и иглах сосновых?

Много вопросов хотелось задать Таиру. Любопытны журавли, но не в меру стыдливы и робки, надеются, что ответы сами упадут в медовый горшочек, чтоб лисицы не утащили.

— Не смотри на меня так, сын весны, — попросила Хозяйка, укрывая журавля широким рукавом. Невольно Таир оттолкнул её руку, и испугавшись собственной грубости в отношении великой и властительной, пригнулся, ожидая пощечины, оторванного уха или проклятья на триста лет вперёд.

Но Хозяйка не разозлись, не засмеялась, не удивилась. Лицо её по-прежнему походило на неподвижную гору, пока лицо Таира успело примерить добрый десяток выражений от отвращений до заочной кончины.

— Ты вправе злиться, — заключила Хозяйка, всё же укрыв гостя от пурги. — Ты вправе убегать, но не думала я, что и вправду убежишь. Возможно ты испугался лесных зверей? Но не думай, что они блудные призраки, не думай, что они злые духи. Это сны тех, кто прибывает в долгой спячке. Играют в снежки и поют колядки, охотятся и кувыркаются, это их лес сновидений. Мне следовало тебя предупредить, но… Нет, мне не следовало думать, что дети весны малодушны и болтливы, мне следовало предвидеть, что ты попытаешься сбежать. Я приношу извинения, но всё также прошу остаться здесь ненадолго. Уже скоро прибудет мой братец, а пока вернись в свои покои. В них принесли цветы. Их цвет и аромат напомнят тебе родину.

— Тебе легко говорить, госпожа. Ты Хозяйка, ты колдунья, но я бродячий оборотень. И я боюсь. Если нас связывает проклятье, госпожа? — отважился спросить журавель. — Нет у меня тех заклинаний с которыми я смогу противостоять тебе. Нет сокровищ, которыми смогу откупиться. Нет того, кто заступится за меня. Что если нас связывает проклятье? Что мне тогда делать? Как ты со мной поступишь? Растопчешь?..

— Отпущу, — немного погодя ответила Хозяйка. — Если в прошлом ты меня обидел — я тебя отпущу. Почему? Потому, что чин мелкого чародейчика — сам по себе достойное наказание для обидчика. Зачем Хозяйке мстить простому перевёртышу?

— Ну знаешь ли, госпожа! — задохнулся от возмущения Таир. — Этого мелкого чародейчика любят и почитают простые смертные, куда больше, чем всех вельмож Зимы! Люди ждут моего возвращения сюда, потому, что всякий раз я приношу им в дар семена дивных цветов. Люди ждут моего возвращения туда, потому, что узелок мой полон удивительных историй, которые я рассказываю, жонглируя веерами! Разве кто-нибудь из зимнего края так умеет? Мастерство зимнего края ограниченно однообразной лепкой снежных стариков и поросят, в то время, как…

— Вот ты и согрелся, — показалось, что Хозяйка усмехнулась. Будто снежинка растаяла на миг, чтоб обернуться острой льдинкой и выколоть любопытный глаз. Подобрав подолы богатых одеяний, двинулась дева навстречу чаще снов.

«Выходит она хитрая лиса? — думал Таир, осторожно ступая следом. — Она нарочно меня обманула? Совсем, как братец… Она сказала те обидные слова, чтоб разозлить меня? Если проклятье виной нашему знакомству… Она украсит моим мёрзлым трупом зал или сделает кокошник из рёбер?..»

Из-за стволов, из-за холмов выглядывали любопытные полупрозрачные морды берложных сновидцев. Дремотные шалуны провожали взглядами Хозяйку, чьи ножки не касаются троп, и весеннего гостя, каждый шаг которого поглощали снега. Забавно он выбирался из скрипучих кандалов, забавно отряхивался, чтоб после вновь примерить снежную шаль на плечах, которую любезно одалживали деревья. Но милосердна Хозяйка. Не предлагает она помощи, чтоб не задеть птичью гордость, но и не спешит, чтоб упрямый гость не отставал.

Вскоре она замерла, обернулась в одну сторону и в другую. Наблюдали за каждым её движением призраки-сновидцы, словно дева побалует их за внимание колдовским трюком. Но не обратила Хозяйка веточку парящей лодочкой, что прокатит лунный лучик над пургой, не обернулась белокрылым козодоем, что совьёт гнёздышко из заблудших душ, не сыграла на мёрзлых лозах ивы один из своих гимнов.

Сняла с пояса хрустальный колокольчик с языком из диаманта, и разнесла по лесу трогательный, но в тот же час пронизывающий зов. И как шторм, и как ненастья, закружились, завертелись, явились северные ветры-барсы, ветры-волки, разбежались-расползлись меж стройными стволами, обнюхивая, очерчивая хвостами сны. Двигались они столь скоро и проворно, что вскоре скрылись меж ветвей вечнодремлющих кустов.

— Госпожа, ответь весенней птице, — попросил Таир, смахивая с ресниц лёд. — Если связывает нас что-то из прошлых лет, почему не попросишь своего братца или иного другого искусного колдуна заглянуть в твои глаза?

— Странно… — Хозяйка прислушивалась к звону хвойных ветвей, оставляя без внимания журавлиные слова. — Почему здесь нет сна Медведицы?..

Дева двинулась дальше, Таир последовал за ней, мудро решив не настаивать на получении ответа. Слух Хозяйки особенный, она находит по бряканью бьющихся о друг друга шишках нужный поворот, а по треску лопающихся от мороза желудей особый перекрёсток. Раз не ответила — значит были на то причины, а выведывать причины у чародейских чинов — сомнительная затея. Тут и третий сын поймёт.

Путь их проходил в молчании. Не призывала Хозяйка ни ветров, ни снов, не задавал Таир вопросов, гнал навязчивую словно шершень мысль о том, чтоб незаметно упорхнуть. Растворялись берёзы, редели клёны и кедры, уступая место пустому саду с поросшими сосульками арками и занесёнными беседками, с чинными рядами приземистых вишен и пышно кронных яблонь.

В краю, где зимуют журавли, в садах подобных веточки и стебли украшают ветряными колокольчиками и шёлковыми лентами, отчего пышное убранство цветов пестрит ещё ярче, ещё роскошней. Потому в сравнении очередная пустынь, куда привела Хозяйка, в понимании Таира походила на незапятнанный красками лист.

— Всего нас трое, — неожиданного заговорила дева, осторожно касаясь вишнёвой веточки. — Мой старший братец заботится о покое птиц, мой младший брат о покое рыб, я забочусь о звериных снах. Братья говорят, что забот у них слишком много, что все перья и чешую нужно пересчитать, следы замести на облаках, сковать реки, а мои подопечные после первой колыбельной отправляются в грёзах ласкаться. Стоило возразить, но кто-то должен заботится и о них, — сходили снега с вишнёвой веточки, выпуская на лунный свет юные побеги, а после и нежные бутончики. — Возможно однажды появится у меня ещё один братец или милая сестрица, которая позаботится о сирени и сливе, о каштане и тополе… Но пока сады и леса тоже ждут моих чар.

Не вязались досужие размышления о безответственности братьев с величественным образом Хозяйки. На миг Таиру показалась, что она ничем не отличается от него. Также вынуждена работать за двоих, также выполняет чужие поручения и думает о том, как бы проучить наглеющих родичей.

— Трудно ладить с Хозяевами весенних ветров. Они щекочут пыльцой носы медведям. Они слишком болтливы и слишком беспечны. Приходят то слишком рано, то уже поздно, будто не помнят оговорённый срок. Они те ещё сказочники… Они любят говорить о том, что боятся меня и моих братьев, мою мать и дядюшек. Боятся потому, что мы губим то, что они ткут и вяжут в сплетённом из ивовых лоз дворце. Но разве сон — смерть?

— Госпожа, я…

— Я бы не стала тебя задерживать, не будь в этом нужды. Но мои глаза ничего не помнят, как и глаза моих братьев. В них нет ничего, кроме вечного отражения зимы. Но твои глаза помнят всё, что когда-либо в них отражалось. Позволь в них заглянуть и узнать, что заставило бессердечную Хозяйку похитить журавля с полуденной свадьбы. Должно быть невеста уже идёт по следу жениха… Должно быть вскоре мой дворец вспыхнет из-за страсти обиженной невесты, а меня саму остригут и отправят рассыпать крохи инея, — и вновь она будто мимолётно рассмеялась, но так быстро и мельком, что Таир не понял шутит она или говорит всерьёз. — Братец не заставит себя ждать, сын весны. Его филины очень быстры.

Таир тем временем совсем позабыл, что едва не обзавёлся чином полуденного мужа. Не мог он припомнить цвет глаз девы, которой собирался поклясться в вечной верности, благодаря которой хотел узнать ту причину, что заставляла его раз за разом возвращаться в край, где впервые он увидел небо. Братья его давно перед небожителями тёплых краёв танцуют, а иные развлекают усталых рыбаков, но что же он? Сам не зная отчего мечется подобно воздушному змею.

Вишнёвые бутоны словно мотыльки распускали крылья-лепестки, и сердце Таира невольно встрепенулось. Не сумел сдержать он радости: рассмеялся, закружился вокруг цветущей ветви, хлопал в ладони, касался ломтика весны.

— На что похож их цвет? — внезапно спросила Хозяйка.

— Как ранее утро перед долгим днём, — не прерывая созерцание ответил Таир. — Но в свете луны цветы, как поздний вечер лета.

— Разве ранее утро или поздний вечер похожи на смерть? — после благоухающих цветов глаз ласкала юная листва. — Зима — не смерть. Зима — прекрасный сон, после которого деревья цветут пышнее.

— Госпожа, кто я такой, чтоб думать о Зиме так скверно? — Таир пытался оправдаться, но не было в тех пьесах, что сочинял братец лис подобных речей. Не знал он, как продолжить, открывал и закрывал рот, стучал пальцем по виску, надеясь припомнить что-нибудь благозвучное, и соврать. Пока он думал, продолжила Хозяйка:

— Мороз — колыбельная, — темнела листва, обрамляя наливные ягоды. — Разве после приятной колыбельной не хочется поделиться сладостью?

Протянула Хозяйка журавлю горсть студневых плодов, которые покрылись инеем, приумножая далёкий вкус лета. Таир не знал отводить глаза или же продолжать пялиться на простые, но в тот же час завораживающие чары? Прислужники Весны и Лета способны наполнить жизнью древо, чьи корни походят на усы мёртвого дракона. Но не думал журавль прежде, что карачуновские колдуны способны на нечто большее, чем спеть колядку на могиле насмерть замёрзшего путника.

Странные чувства наполняли его вместе с призрачной терпкостью лета. Ведь и вправду могла Хозяйка его выпотрошить и обветрить, могла расстелить под ногами лёд так, чтоб длинная его шея узлом завязалась. Могла попросту не приводить во дворец огненную птицу, позволив медленно испускать дух. Но она позаботилась о журавле, чудно зная, что думают приверженцы весны о зимних детях.

Быть может на самом деле связывает Хозяйку и Таира нечто далёкое и позабытое? Быть может встреча эта не случайна? Быть может из-за неё манило журавлиную душу на первую родину? Быть может отыщет таинственный Хозяин нечто забытое в его черных глазах?

Глупо убегать — ведь мороз догонит. Если не сам, то непременно наймёт какого-нибудь шустрого осеннего ветерка, который ни с тёплыми, ни с холодными собратьями дел общих не имеет, который признаёт лишь шум дождя и блистание золота. И не важно какого — лиственного или металлического, главное, чтоб не меркло, главное, чтоб пылало, как пылают леса в конце рюеня[34] — месяца.

Журавли уязвимы, журавли ранимы оттого, что добры и милосердны. Мудрецы всяких мастей и вероисповеданий наставляют, заклинают их быть настороженными и подозрительными. Ведь любой из безбожных злодеев, любой из лицемерных мерзавцев, нацепив любезную улыбку, предложив сахарный леденец, обманет доверчивых чародеев.

Но Таир был готов отринуть мудрые советы и довериться Хозяйке, как однажды доверился лису. Который, впрочем, заставил его плясать и гримасничать на радость толпе до тех пор, пока в глазах не темнело, а дыхание не обращалось пожаром. Таир хотел торжественно дать согласие Хозяйке остаться в зимнем дворце до тех пор, пока братец её старший не заглянет ему в глаза.

Пожухли ягоды вишни, за ними пожелтели, облетели листья, а после вновь нагую ветвь укрыл ворох снежных одеял, позволив плодоносному дереву продолжить странствовать по снам. Хозяйка склонилась перед вишней, принося извинения за прерванный сон и благодаря за милые дары. Почудилось Таиру или же сонливо покачалась крона? И была ли в этом движении обида или неприязнь?

Дерево вишни благословенно: в знойные дни тень его мягка и заботлива, как тёплые объятья друга после долгой разлуки. Не станет оно ради кого угодно просыпаться, не станет кого ни попадя угощать.

Хотел Таир поговорить с Хозяйкой, хотел расспросить о зимних чарах, хотелось ему узнать то, что обычно утаивают ранимые веснянки и весняники. Но внезапно из леса показался ковыляющий жердяй в окружении призрачных сновидцев. Цеплялись, хватали и прыгали на служивого духа мыши и медведи, ёжики и нетопыри, предлагая вместе порезвиться, слепить парочку снеговиков.

"Вот и хватились нерасторопные дрёмы весеннего пленника…", — думал Таир с некой важностью осознавая то, как высоко ставит его Хозяйка.

— Хозяйка!.. — страшным шепотом кричал жердяй, прихрамывая, отмахивался, отбивался от назойливых сновидцев, наступая на длинные руки, которые, как пара змей, достигали земли из-за кривой спины. — Хозяйка!.. Пропал!.. Пропал!.. Не только сон Медведицы пропал!.. Сны других медведей исчезают!..