Журавлиный след

Глава 15. Вихрекрут

Бессонный дворец, как лихорадочное сновидение. Всякий может войти в его широкие ворота, но после не всякий может из них выбраться обратно. Одни вечно станут блуждать меж домиков, что более походят на глиняные шалаши, иных и след простынет, а третьи приглянутся господину, и тогда уж жизнь их либо сладостью праздничной обернётся, либо колоколом траурным разнесётся.

С недавних пор не занимать самоуверенности Лане, не испугать её ни лабиринтами, ни безызвестностью, ни рабством. Где та далёкая тень цариц, что перед ужиком нахрапистым пресмыкалась? Отчего вынуждала себя, ради сомнительной вероятности оказаться на престоле, терпеть и отводить взгляд? Разве это мудрость? Разве ум и справедливость? Разве не лучше та царица, чья слава и образ сами по себе наведут на недругов противных страх и ужас?

Бессонный город? Не сбежать, не отыскать? Если придётся — Лана и головой стену прошибёт, если понадобится — вскарабкается на самый высокий из латаных, как юбка, куполов, сплетёт из солнечных лучиков верёвочку, взберётся по ней и оседлает лебедей! Вот такой царицей будет Лана полевая! Вот так и врагов, и тех, кому только предстоит стать врагами хоть кулаками, хоть коленом вразумлять будет, а более не станет она молчать премудро.

Не знал ничего о вездесущих развалинах-пустынях лис, а потому не боялся. В тех краях, где знали его, как шарлатана и философа, селища порой встречались богаче и величественней, чем так называемый Бессонный город. Не было в нём золотых и алых пагод, не слыхать журчание фонтанов и не благоухают цветочные чаи, которые дивные покровительницы садов распивают в резных беседках. Без страха шагнул Иван вслед за Ланой, высокомерно задрал голову, а после едва успел хвост подобрать, когда позади захлопнулись коварные ворота.

Бесшумные, припорошенные песком улицы были подобны узору трещин, что пускали побеги на ледяном покрове тронутых первым теплом озёр. Бесчисленные, витиеватые они уходили в глубинные дали Бессонного града, который напротив казался будто канувшим в глубокий сон. Шелестели стяги над куполами, дрожали тени под ногами, странным жаром сочились разогретые на чужестранном солнце стены. После канувших в зиму лесов и поглощающих необъятным простором морозных степей, непостоянный город тот казался обжигающим и душным, как разогретых камни в мыльне Жабавы.

Оттянул лис Иван тесный ворот некогда нарядного кафтана, который теперь более походил на одеяния нищего. Прямее прямого вытянулась Лана — не пугал её жар, а будоражил несколько подстывшую от грудневой стужи кровь. Рассекают серпа полудниц незваных и неудачливых путников болью солнечного удара, потому мертвящий зной для стражников и стражниц степей-полей куда роднее и приятней, чем свежесть после дождичка в четверг.

Лишь раз бывала Лана в гостях у Вихрекрута, лишь раз ступала по мощённым кварцитом дорожкам и отводила взгляд от вездесущих теней-вихрей, что пряталась меж ступеней порогов, в тёмных проулках и в ветвях мёртвой алычи. Глаза и уши господина-властелина были повсюду — не смела муха прожужжать гнусавое словечко, не смела пчёлка прошептать справедливое замечание. Всё узнает Вихрекрут всемогущий, всякого невежду на раскалённых углях плясать заставит и повторять, повторять неосторожные слова, которые накликали бесславные страдания.

Двинулась Лана навстречу переулкам-перекрёсткам узким. Прислушивается — гогочет ли где-нибудь журавль, моля выпустить его из темницы поднебесной? Приглядывается — нет ли пёрышек чёрно-белых, что укажут путь верный? Касается стен, словно теплота их кирпичей и заговорённой глины способны поведать о случившемся, о произошедшем. Но не отзывается город.

Непонятное ни Лане, ни Ивану состояние поглотило град, пропитав каждый из кирпичиков, каждую из соломинок. Нечто сродни сонного бессилия, которым имеют привычку страдать чародеи, разочаровавшиеся в бессмертии.

Верно идёт за Ланой лис Иван. Кусает, надоедает ему мошкара, песок в глаза и нос летит, уши ветер обжигает. Из тени в тень перескакивает оборотень, как самый подозрительный из дешевых наёмников кувыркается и перекатывается, не желая загорать, не желая белизну человеческого лица терять или шерстку опалять.

Думает оборотень, гадает, да только от жары безбожной после холодов лютых ничего путного в головушку не приходит. Уж сомневается иноземный странник в разумности сумятицы, которая сперва казалась благородным делом по спасению золотоносного братца. Но чем дальше уводили тропы, тем сильнее сомневался лис Иван, тем более бестолковыми оказывались его провидческие расчёты.

Из наставника он стал едва ли не приспешником, вместо управителя стал исполнителем, ещё и пинают его чаще, чем ленивого осла, ещё и спасают будто кролика в силках. Ошибся он, ошибся, как щенок пятидесятилетний. Но где — не понимал.

Хотел он братца-журавля вернуть, плясать его заставить, сказки, написанные ловкой лисьей лапкой зубрить. Да только на этот раз хорошо гусак неблагодарный от него схоронился, научился заметать следы за столько лет братства сердечного. Ну что за негодный перелётыш?!

Пока ищут его, пока похищают его то одни, то другие, словно не птица он, а персик сладкий, появится в Поднебесной иной лихой сказочник, иной гибкий плясун. И заберут злодеи всё: и золото, и медь, и влюблённые взгляды дев, и ненавистные взгляды парней, и палки, и ореховую скорлупу, и удачу, и невезение… После стольких веков усердного лицедейства обидно потерять и блага, и неприятности!

Но тешил себя мудрый лис тем, что по возвращению в милые сердцу края, где змееподобные драконы сражаются с виртуозными мартышками, сочинит он такую сказку, какую ещё не слышали ни земля, ни небо! Такую сказку, что померкнут иные сказочники, как фонари, как свечи! Унесёт их ветер, словно прошлогодние лепестки вишни, а на их месте расцветёт волшебный лис.

Басня об отрубленных хвостах принесла бочонок квашенной редьки, а история о побеге от умалишенного малолетнего куриного сторожа гроздь сушенной хурмы. Это ли не слава? Это ли не успех? Сколько же принесёт сказка о странствиях отважного оборотня, который, не жалея себя, отправился братца выручать? Прошел и через бани, и через пещеры, и через русалочьи пруды, и через берлоги. И всё ради братца дорогого, ради журавлика неразумного, который сам не знает, чего хочет, который, как никто другой в наставнике нуждается.

И редьки, и хурмы будет вдоволь! Полудневая царевна тогда не станет глядеть на него, как на перевёртыша бездарного, как на лицемера льстивого. Посмотрит на него, как на чародея исключительного, как на мужа восхитительного!

Замечтался лис Иван, позабыл о городе, о призраках, о мухах, думает о том, как удивится Лана, узнав какой он замечательный мастер живописных слов. Не заметил, как остановилась Лана, ненароком столкнулся с её спиной, но не втоптала в ответ полудница его в землю, а приложив палец к губам, велела не шуметь.

Пугал её настороженный вид, устрашал её побелевший взгляд и насупленные брови. Доводилось ей видать Вихрекрута, доводилось гулять по его городу, пока он сам клялся в вечной любви не то ей, не то её матери, не то сёстрам, не то братцам.

Известно было Лане, что крушить и ломать Бессонный город в надежде породить верный путь — нет смысла. Как поганки после дождя полезут приземистые домишки ещё более беспорядочными наростами, ещё теснее сжимать улицы станут, где и так пара чёрных поросят с трудом развернётся.

Не добраться, не проникнуть во дворец Вихрекрутовый без приглашения. Уведут переулки сперва в один конец, после по кругу проведут. А после в трущобы толкнут, где мастера-колдуны с лицами крокодильими не церемонятся и не кланяются, а из костей дудки стругают, из глаз-мизинцев настойки целительные варят. Ничто в городе Бессонном не пропадает напрасно — всё пригождается, всё в чудо превращается.

Попусту журавля в беспросветных окнах выглядывать, попусту песок пинать, надеясь, что быть может где-нибудь отыщется путеводное пёрышко. Надобно к Вихрекруту идти, надобно в ножки ему поклониться или заточенную веточку к глазу приставить. Он-то всё знает, он-то всё в хоромы свои тащит.

«Много у него со змеицей общего, много на себя берут и мало отдают… Нужно будет их свести, чай не чужие. Может поубивают, аль порчу какую друг на друга наведут», — думала Лана, разминая шею, завязывая волосы браслетом из солнечного лучика, чтоб не щекотали, чтоб не мешали пряди вездесущие.

— Знаешь, вшивая зверюга, — игриво обратилась Лана к лису, — а ведь правитель местный, Вихрекрут плешивый, под чалмой волшебных птичек держит. Надеется, что кудри они ему, как гнёздышко совьют!

Дрогнула земля, пошатнулись дома, соскользнули со стен тени, смерчами закрутились. Удивлённо прислушиваются, пораженно принюхиваются, возмущённо приглядываются, а Лана продолжает, как ни в чём не бывало, жестом приказывая лису не отставать:

— А ведь знаешь, сыпняк угрюмый! Вихрекрут пузатый золотых рыбок проглотил, чтоб те и день, и ночь желанья исполняли! Чтоб не старикам и старухам корыта мастери, а только для него! Для Вихрекрута ненасытного! Он из тех корыт чай из мяса неспешно попивает!

Вздымается песок, ломаются сухие ветви, волнами ходят крыши, точно оживают стены домишек, и стесняют, и пожирают узость проулков-переулков. Беспокоится лис, задыхается, прибавляет хода Лана, а кровь её сильней вскипает!

— А ведь знаешь, презренная ты псина! — кричит она, за запястье утаскивая Ивана туда, где сгущается темень, где, подхватываемые ураганом, рушатся постройки. — Вихрекрут приставучий лягушку поцеловал! Думал она в царевну обратится, думал её в гарем свой уволочь, а она подохла от мерзости безбожной!

— Угомонись, умалишенная метёлка! — вскричал лис Иван, когда приняли черные смерчи вид пантер и шакалов, когда бросились по их следу, а Лана, как последний из суетных скоморохов, хохотала, унося ноги.

Ловки, легки полудницы, едва ли не воздух способны оседлать, если хорошенько разогнаться, едва ли не до солнца допрыгнуть могут. И прыгала Лана с разрушающейся крыши на разрушающуюся крышу, и цеплялась за хвост одного из смерчей, чтоб утянуть его к земле, а после отпустить, как воздушного змея, уклонялась от крошившихся домиков, так, точно нет ничего более привычного и радостного, точно истинное предназначение степных колдуний — дразнить невесть на что способных пустынных басурман. Тянула лиса за собой, не отпускала. Лишь оборачивалась, чтоб убедиться, что проводник её на месте, что не растерзали его стражи, что не разбила голову рухнувшая стена.

— Птички? Рыбки? Лягушка? Это не Вихрекрут Кочевой лягушку поцеловал, это лягушка Вихрекрута поцеловала и скончалась от восторга, — пьяно-ленивый голос пробирался из тьмы, из далёкого забвенья, сквозь оглушительный звон в свинцовой голове. — Дивно… Поэтично… Но кто же посмел басни сочинять во дворе, а не во дворце? Вихрекрут любит басни… Вихрекрут любит сказки… Посмотрим же на сказочников. Поглядим на поэтов. Жарко в Бессонном, угостите гостей желанных прохладной водицей.

Разверзлась темнота перед глазами, смыл головной перезвон поток ледяной воды, которой окатили лиса. Запаниковал, заволновался оборотень чужеземный, затрепыхался, да только связаны лапки за его спиной; заколотил ногами, да только и те кандалы-колодки, как ответственность противная, обвили-утяжелили. Удушающе смердели сандаловые благовония, протяжно звучали бансури[37] и яж[38], заставляя гибких кобр отбрасывать недобрые тени на расписные стены, изгибаться в ритуальном танце.

Недалеко заметил лис Лану. Только толкать в объятия неприятностей она и умела, а протянуть руку помощи не могла, так как связали ей руки, бросили на пол из камня белого, как мешок.

Просторен, богат дворцовый зал. Колышутся невесомые занавески, дремлют львы на латунных цепях, пересчитывают цветные попугаи перья, сурово глядят парящие в воздухе джины-стражники, в чьих носах и ушах по кольцу золотому, чьи ступни — смерчи неугомонные. Чинно сложены их крепкие руки на груди, важно они подбородки задирают и из-под лба глядят, вероятно ожидая того сладостного часа, когда подвернётся возможность заточить лиса в тесный сосуд.

— Ты кто такой, отец пустынных блох? — гортанно поинтересовался у лиса господин в роскошных халатах, чью голову увенчивала алая чалма с павлиньим пером.

Блистательный колдун возлежал на десятке пёстрых подушек в окружении заботливых красавиц, что притворно-стыдливо прикрывали лица, позволяя свету касаться лишь тигриных глаз.

«Если только их глаза так свирепо сверкают, то какие тела воинов скрываются за этими тряпками?» — в бреду задавался вопросом Иван, пытаясь откинуть промокшую шерсть с глаз, пытаясь избиваться от воды, что угодила в ухо.

— Отвечай! — первое лезвие прытко направилось в сторону лисьей морды.

— Говори! — второе замаячило перед глазами.

— Не юли! — третье подбородок защекотало.

— Не трогайте… Это моё… — прохрипела Лана, пытаясь подняться на ноги, за что и получила рукояткой изогнутой сабли меж лопаток. Однако удар этот имел обратный эффект: Лана молниеносно подскочила, как полынь после дождя выпрямилась и повторила громко: — Это моё! Не трогать! — за что на этот раз получила под колено, под затылок и по шее, отчего сломилась, как иссохшая травинка.

— Знакомое личико… — колдун в царских одеяньях удивился, оставил сладости и напитки. — Знакомый голосок… Быть того не может…

Поднялся Вихрекрут. Не то улыбкой, не то недовольством исказилось его точёное лицо. А после, задрав подолы, придерживая чалму, подбежал он к Лане. Походящий на гору прислужник ткнул в неё копьём, чтоб полудница подняла голову, чтоб ответила на взгляд хозяина Бессонного.

— Ой йо… — Лана взглянула и отвернулась, сощурила глаза так словно увидала ряженного в шелка и золото дикого кабана, предлагающего сплясать душевный танец при луне.

Не хотела она смотреть на господина кочевого слишком близко — неприятные воспоминания взращивал его образ в её памяти. Отворачивалась, закрывала глаза, пока не приподнял, схватив за ухо, прислужник её голову, пока не получила от Вихрекрута звонкую пощёчину, а после ещё одну и ещё одну. За птичек, за рыбок, за лягушку дохлую. Таковы обряды, таковы законы чародеев. Долг надобно непременно поскорей отдать, чтоб не прослыть малодушным, чтоб не превратилась обязанность та в неподъёмный горб за широкими плечами.

Но отчего-то неприятно было лису Ивану, отчего-то запылало лицо его так, точно это его отметелили, точно ему долги отдавали. Обернулся невольно в зверя, и в человека, отвернулся, закрыл глаза, стал считать до десяти, ведь ничего со связанными лапами, кроме лицедейства, сделать не может.

— Персик мой перчёный, как ты здесь оказалась? — поинтересовался Вихрекрут, томно встряхивая ушибленную кисть.

Вид у Ланы был не лучше, чем у пугала после дождя. Обкорнанные волосы мокрыми прядями торчали во все стороны, делая степную деву не то солнцеподобной, не то ежиподобной. Она отмахивалась и щурилась, встряхивала головой, вероятно ещё уверенная в том, что скользит она по крышам разрушающегося города, что издевается над смерчами и хохочет, как разбойница.

Как и лис Иван, не поняла Лана, когда и как её оглушили, когда в мешок посадили и к Вихрекруту притащили. К нему она и собиралась, но хотела пинком ноги дверцы узорные раскрыть, как Вихрекрут пытался пнуть её в сердечко девичье, чтоб забилось оно в нежной привязанности.

— И тебе не хворать, — полудница хлопала себя по щекам, унимая боль, что более походила на ветряной шлепок, шлепок, что каменные дубы надвое ломает.

— Зачем так жестоко обзывалась, роза моя колючая? — спрашивал Вихрекрут, разрывая верёвки, снимая оковы, поднимая Лану на руки. — Неужто по мне истосковалась? Так могла позвать, арбузик мой прокисший, позвать ласково и добродушно. Я бы тогда за тобой мартышек белых с паланкином шелковым послал! Неужто проклятием мелочным хотела меня побаловать? Не нужно так, не стоит. Какой же я Вихрекрут Кочевой с горбом за плечами? — гордо расправил колдун статную спину, чтоб все, как следует рассмотрели и другим рассказали.

— Подумаешь горб… — ворчал лис Иван, брезгливо корчил рожу, пока разрывали его путы, пока снимали натирающие колодки. — Мог бы потаскать… Не сломался бы… Будто не всё равно кабану сколько у него пятаков…

Колдун на самом деле был плешив, но густые брови и завитые усы позволяли ему не оказаться в тени юношей, что распускают кудри у цветущих рек. Плечи его были широки, как загробные ворота, а нос изогнут, как орлиный клюв. Подхватил Вихрекрут Лану так, как будто века назад им таки довелось связать друг друга узами обожаемого брака. А Лана в ответ толкнула его локтем так, словно века назад он вместе с конями топтал её бесценные посевы.

— А ты кто? — ткнул Вихрекрут опахалом из павлиньих перьев в лиса Ивана. — Нищий? Попрошайка? Дайте ему самоцветов и слонов. А лучше воды и лепёшку. Вышвырните его за ворота, я буду ворковать.

— Лис Иван не нуждается в подачках! — внезапно заявил охочий до богатств оборотень. — Спрашиваешь кто я? Я властелин сказаний, я принц людских сердец, я журавлиный наставник, я мастер перевоплощений, я жонглёр изящных слов, я самый очаровательный из лисов, каких только знавала Луна! Твои самоцветы — песок, хоть больше чем звёзд на небе собери! Твои слоны — миражи! Как тараканов их в чулане! А мои истории редки, как зимний журавель, но их полны мои карманы. Вот кто я такой!

— Так и кто же ты такой, брат пустынной саранчи? — не понимал Вихрекрут.

— Он недруг моего жениха, — объяснила Лана. — Он журавлиный враг.

Не понимал лис Иван, как она догадалась, не понимал Вихрекрут чего ради, она придерживается скверного знакомства. Но не стала разъяснять им Лана то, что и псам, и дуракам известно. Разве бродит под луной недалёкий шут в гороховой мурмолке, которому неизвестны будут извечные срам и стыд, который сеют меж собой лисы и журавли? Ничего не попросил лис Иван в награду за верную службу проводническую, а попросту навязался в попутчики. Даже дева, которая никогда прежде не покидала пределов родных степей станет подозревать, станет сомневаться.

Настойчив он был в своих соблазнениях, боялся видать змеицу, в чьих пещерах предположительно журавлика схоронили, а потому и разозлил, потому и надоумил Лану идти по следу жениха. В веренице чувств, в неугомонном хороводе расстройств не сразу поняла простой очевидности Лана, а поняв ничего менять не стала, уж больно забавно строил из себя лис Иван мудреца и храбреца. Уж больно забавно было наблюдать за его слепой уверенностью в собственном мастерстве лжи.

Вероятно, на пиру перевёртышей не наполнил журавль лису чарочку до краёв вином сладким, а быть может денег задолжал или на туфлю случайно наступил. Неважно ради чего ищет оборотень журавля. Ничего не важно Лане, ведь не сомневалась она, что в любое из бесконечных мгновений, хватит ей чар и умений, чтоб схватить лиса Ивана за лапку, встряхнуть пару раз, да так красиво, так усердно, что перемешаются воспоминания и обиды, позабудутся корни и пути. Не сомневалась Лана, что уж от лиса она-то сумеет защитить настрадавшегося суженного.