Журавлиный след

Глава 19. Горсть полевого разочарования

Особое отношение заслужил ифрит оттого, что под силу ему поры года местами поменять, оттого, что ему самому и братьям его законы не писаны, оттого, что ничего не стоит жонглировать царствами и царями, как золотыми яблоками. И там, и тут о непослушании, о непокорности кочевых чародеев известно, и там, и тут суету они наводят, коль не ласково их встречают, коль щедрость недостаточно проявляют.

Многочисленно кочевое племя. Нет той степи, которая не знала тени их порхающих городищ, нет тех колодцев, которые не знали их опустошающей жажды, нет тех облаков, которые не были бы пронзены пиками их башен. Мудры те чародеи, которые не пытаются с ифритами соперничать, которые не пытаются их обуздать, а малость уступают и последующую выгоду изымают.

Но холоден нрав морозников и морозниц, расчётлив уклад и обходительна речь. Ничто не чтят они так, как порядок, так, как чинную чреду предугаданных событий. Не позволят они перепутать осень с весной, а зиму с летом лишь из-за того, что недалеко от зимних порогов рухнул кочующий Бессонный град. Не имел с ними дела Вихрекрут, но был уверен, что раз растапливают их сердца журавли, ифриты дотла испепелят очарованием, даже на глаза не показавшись.

Осыпались снега с еловых крон, разметались сны медведей и ежей, содрогнулись купола ледяного дворца, побежали трещины по ступеням и колонам, когда распахнулись ненасытные ворота Бессонного. Когда ринулись песчаные духи растапливать жаром стоп вечный покров снегов.

Остался Вихрекрут на подушках шёлковых, на коврах узорных, не стал покидать разогретых стен, не считал нужным поприветствовать Хозяйку. Послал навстречу к славной деве сказочника Вавилу, его кура и его царевича, чтоб премудрый колдун всё сам разузнал, а после красноречиво пересказал. Лучше песнь о битве услыхать, чем самому кровь повидать. Послал дюжину джинов и горсть тигриц, чтоб низко поклонились да красиво извинились, а если понадобится зарычали, сабли острые обнажали.

Ну и Лана с лисом шли навстречу зимнему дворцу, шли точно в сновидении густом — ни она, ни он не верили, что журавель средь льдов томится. Но странная, необъяснимая тревога будоражила странствующие сердца. Впрочем, то верно не тревога, а предвкушение, предвкушение лицезреть и прикоснуться к несокрушимому и всепоглощающему величию зимы.

Не гадал, не предполагал Вихрекрут, что всё обернётся непредсказуемым водоворотом событий. И в самых дерзких виршах не мог услыхать, будто затрещат зимние угодья отнюдь не от разыгравшейся пурги, а от ярости рассерженной невесты. Хотел он сказочку послушать, хотел из окошка на метель полюбоваться и умчаться обратно туда, где день и ночь пески сочатся жаром. Но Лана… Ох уж эта полевая девица… Столько суеты от неё, беспокойства и побегов.

Пока мчался Бессонный над и под облаками, пока плясали змеи и тигрицы, не верила полудница, что заточённый в зимнем дворце журавль — её суженный. Мало ли в мире журавлей? Кто поверит, что преемница Зимы крошки с чужих пиров подбирает? Кто поверит, что премудрая сестрица умом тронулась?

Но не сомневался Вихрекрут в честности осенних ветров, которые вместе с перелётными селезнями-гоголями мчались над его дворцом, сея сплетни о неудачливом женишке. Глупый простофиля послушался совета чёрта из омута и соблазнил полуденную деву. К чему благословляемому людьми волшебнику идти на обман? Что он хотел получить? Власть над полями? Покровительство степного народа? Или серп меж глаз?

Должно было разорваться соломенное сердце, должна была погаснуть от разочарования, как свеча, как солнце с приходом облаков полудница. Ведь именно такая судьба ожидает дев, чьих женихов прикарманивают сёстры или матушки. Ведь именно так не разнесёт прекрасная Лана Бессонный дворец, когда скроет её лицо супружеской дымков Вихрекрут. Ведь в любом из сложившихся раскладов намеривался кочующий колдун остаться победителем.

Без сомнений журавлик у Хозяйки за пазухой, отчего расстроится полудница, прибежит в ифритовы объятья, где и обретёт утешенье. Но коль, благодаря сакральным хитросплетениям, упорхнул журавль, оставив пустым дворец, то и тогда не прогадает Вихрекрут. Великодушно предложит Лане отправиться вместе на поиски. И там, меж лесами и морями, заброшенными дворцами и жилыми кладбищами, в один из солнечных дней позабудет царевна пернатого неудачника, станет выращивать золотые хлеба лишь для того, чтоб позабавить обожаемого мужа.

Мечтательно накручивал кончик уса на палец Вихрекрут, наблюдал за метельными картинами чуждого, но такого чарующего края, вспоминал лакомые сказочки о разбитых сердцах и утешительных страстях. Столько сказок знал дворец Бессонный, да только сказку о полуднице и ифрите впервые услышит. Услышит и позабудет о прочих унылых байках!

А тем временем, чинно вошли восточные духи, чужеземный оборотень и важная полудница в чертоги зимнего дворца — три царевича замыкали шествие. Не слишком сильно беспокоился лис Иван, более был рад избавиться от жужжания назойливых мух и довольного вида Вихрекрута. Дрожали джины, спешно парили, не касаясь льда дымными хвостами, царапали когтями мерцающие полы тигрицы, боясь опрокинуться, но спокойней спокойного была Лана.

Упрямо не верила, будто дивная сестрица позарится на чужого жениха. Велика её щедрость, ничего не берёт она взамен за заботу о полях, не возьмёт и чужого суженого просто так. Пускай скверные события привели царевну полудня в зимний край, но была рада она очутиться в Зимнем дворце. Ведь давненько мечтала поглядеть на ту, чьими заботами питались степи и поля, мечтала пожать ей руку и поблагодарить, надеть на голову венок из звонких колосьев.

Неприветливо встретили гостей нежданных служивые и служанки. Вместо поклонов и улыбок одарили взглядами, холодность которых раскалывает и древесные стволы, и каменные горы. Высокомерно выслушали льстивые приветствия и пышущие хвальбой послания от Вихрекрута служители Зимы. Скрипя зубами хотели исполнить то, что велела делать госпожа, коль негаданно-незвано на пороге вырастет кочевое царство или иной любопытный град, шалаш или старуха в ступе, и забыть о том, как о дюжине шатунов.

«Уступите крошку — не откусит каравай», — порой повторяла Хозяйка северных ветров, меж тем, как ласкать цветы, баюкать зверей и играть в ледяные шашки с маляром Пазорём.

Но не знали морозники и морозники, что именно следует поведать из известного им о Хозяйке и журавле. Само собой, судьба за всё в ответе, но нужно ли болтливому кочевнику знать о том, что давным-давно слепой и нищей была блистательная госпожа? Быть может соврать-приврать? Да только кто столь важный труд возложит на свои плечи? Старшая из ключниц? Младший из стрельцов? Безмолвным, единогласным стало мудрое решение — отвести невежественных гостей к Хозяйке, и пусть сама она решит, что говорить, а что утаить.

Ослеплял блеск морозных залов лиса. Щурился оборотень, цеплялся когтями за сколькие стены, натыкался то на джинов, то на тигриц, то на царевичей, то на Лану. И те, и другие сочились беспокойством и раздражением, отталкивали и отшатывались, а Лана лишь взяла лиса за кушак, как лукошко бестолковое, и потащила по гладкому полу. Ничто более не тревожило полудницу: не роптала, не возмущаясь, скользила она вслед за морозниками и морозницами, едва касаясь пальцами ступеней и щекочущих ковров. Каждый её жест, каждый взгляд и глоток воздуха был полон предвкушения невероятной, невозможной встречи.

Как бы не думал, как бы не сопоставлял лис, но не мог поверить, что приятель журавель в столь богатом месте обосновался. Намеривался Иван посетить далёкий край, сочинить пару словечек ловких и дальше с Ланой под ручку топать и припираться. Но принюхался и вздрогнул, испугался, внезапно стал упираться и цепляться, предлагая полуднице вернуться. Уловил его чуткий нос среди колючего мороза букет весеннего соцветия.

— Мы ведь не дойдём! — вдруг заявил лис Иван. — Только взгляни, как скользко! Мы шеи свернём и уши помнём! Давай вернёмся!

— Угомонись и держись за меня, — отвечала Лана, но оборотень упирался.

— Я весь продрог, а ты наследила! Давай вернёмся, я погреюсь, ты помоешь ноги…

Лана огляделась, но земляных следов нигде не было.

— Сам возвращайся, — велела она, но лис только прочнее цеплялся в её рукава.

Нарушил покой безмолвного шествия, разразился вопросами и предложениями беспокойный перевёртыш. Спрашивал лис отчего вольнодумная и дерзкая царевна Лана идёт на сделку со странствующим бездельником? Отчего опять покорна и непривередлива? Разве её не оскорбили слова Вихрекрута? Разве не хочет она разметать Бессонный по камушку, по песчинке? Следует вернуться, пока Вихрекрут не ускользнул! Пока плутоватый губошлёп не сбежал!

Не понимала Лана, что нашло на колдуна заморского. Не понимала отчего он сам не свой и почему не в силах удержать ни одно из своих обличий. Мелькало то человеческое его лицо, то звериная морда от волнения, от беспокойства.

Тащил, толкал Иван Лану к выходу, заверял, что здесь им нечего ловить, что нарочно лживый Вихрекрут пнул в морозное логово, чтоб посмеяться, чтоб поглумиться. Откуда здесь журавль? Первая снежинка упадёт на его клюв — в тот же миг душа отправится в незримые чертоги! Вместо снежинки весенний цыплёнок растает! Нет его в зимнем дворце! Нет и быть не может! Хилый он! Дохлый он! Бестолковый он!

— Чего тебе нужно?! — спрашивала Лана, пытаясь отцепиться от когтистых лап. — Не бубни! Не квакай! Скажи понятными словами или я сделаю из тебя рукавицу и отдам полевым мышам! Пусть с медведями зимуют! Да что тебе нужно, зверь презренный?!

Велели лису угомониться важные джины и тигрицы, недобро косились морозники и морозницы, под шумок ускользнул сказочник Вавила вместе с царевичем и куром. Шум, гам и суета способствовали явлению того, чего изо всех хитрых сил намеривался избежать, не допустить лис Иван. На зов учинённого беспорядка самолично явилась Хозяйка, а за ней и свита её ветряная, и неуклюжий сын Весны в шубах и мехах.

— Что происходит? — спрашивала морозная дева, и голос её негромкий лучше всяких звучных труб заглушал, приводил в чувства разошедшихся гостей и слуг. Закружились, зарезвились барсы и волки, очерчивая гостей хвостами и усами, а после обратно к ногам госпожи прильнули. — Чего желают кочевые гости? Желают льда? Дайте им льда. Желают леденцов? Дайте им леденцов. Желают в снежки поиграть? Пусть берут сколько угодно снега и ступают с миром. Отчего такой шум?

Сияние Хозяйки, овевающая её дымка, островерхая корона и метельные узоры ослепляли, восхищали. Щедрость северной девы и впрямь границ не знала, смертоносные её объятья широки, а улыбка не тронет лица даже в самые счастливые мгновенья бессмертия. Такой её и представляла Лана в восхищённых грёзах, такой и оказалась чародейка, которая достойна примерить чин старшей сестрицы для полевой девицы!

Не отрывала заворожённого взгляда Лана от Хозяйки, забыла и о полях, и о журавлях. Казалось ей, что остановились дни и ночи, что остались одни в бездушном дворце две властительных сестры. Одна сестра, чьи колыбельные убаюкивают, и вторая, чей золотой серп пробуждает.

Завывала пурга, играли лунные зайчики, ревели сны далеко в чаще, невесомо опускались снежинки на взъерошенные волосы Ланы, на тонкие запястья Хозяйки. Отличались девы статные, как отличается зима от степи, но в каждой из них клокотала необузданная сила, каждая из них могла стать чудищем бессердечным, а могла стать спасительницей добросердечной. Одна из них восхищалась второй, а вторая, прибывая в пьянящей радости от встречи с другом, не думала о первой.

— Братец Ван! — внезапно воскликнул Таир, указал в сторону лиса, кторый так и не отпустил рукав Ланы. — Рыжий, хитрый, подлый братец Ван, это ты? Ты и здесь меня нашел!

— Это не я! — лис кривил голос, прятал морду за спиной у Ланы. — Ничего я не нашел, не цепляйся! Уйди, не приставай, противный…

— Как ты здесь меня нашел? Даже я сам до конца не понимаю, где нахожусь. Ты невероятный, братец Ван! — Таир был удивлён, был слишком счастлив оказаться братом почти всемогущей госпожи, а потому не мог не обрадоваться даже встречи с назойливым оборотнем. Пусть сбегал он от него, пусть прятался, но всё-таки лис был не худшим чародеем, который встречался на журавлином пути. — Братец Ван, как ты нашел меня? — не унимался, кружился Таир. — Ты долго шел? Ты не отморозил свой последний хвост? Как ты поживаешь? Тебя просили что-нибудь передать? Пошли, я познакомлю тебя с огненной птицей! Она как феникс, только не умирает и не воскрешает, а всё крыльями махает!

Хотел Таир поделиться своим счастьем, хотел рассказать о том, почему века напролёт влекло его на малую родину, хотя в тёплых краях сладка вишня и игривы ручейки. Хотел в глаза сказать Вану, что теперь не посмеет он его заставлять плясать и карманы набивать. А коль захочет попробовать — так придётся просить позволение у самой Хозяйки северных ветров! Она не городовой кривой, не император в желтом и не царица кошек. Непросто будет с ней договориться, не уступит она журавля Таира за прохудившееся опахало или потерянное нефритовое колечко.

— Отстань! Убирайся! Улетай! — уклонялся оборотень, отдёргивал от Таира лапы так, точно не из-за него, не из-за золотоносного приятеля подписался на долгое и неясное странствие. Будто не из-за него попытался обмануть царевну полудниц, но сам попал в её ловушку и едва не лишился юного блеска четырёхсотлетней шёрстки. — Я не Ван! Я Иван! Мы с тобой не знакомы! Отцепись, Таир! Заноза пернатая! Отцепись, или за нос схвачу!

Прятался лис от журавля за Лану, пытался достать журавль лиса из-за Ланы. Столкнулись лицами Таир и полудница, не сразу признали друг друга, а признав — не сразу вспомнили отчего черты друг друга кажутся знакомыми. Слишком занятным оказалось блуждание, слишком много образов видела Лана, чтоб запомнить исключительные отличия суженного. Слишком ярко блистал дворец, слишком удивительным и пугающем теперь казалось будущее Таиру, чтоб хоть изредка припоминать обличье, цвет глаз, звук шага невесты.

— Журавель Таир?.. — не то задавая вопрос, не то утверждая прозвучал голос Ланы. — Таир журавель…

— Здравствуйте, госпожа, — чинно поклонился Таир. — А вы кто? Вы сопровождаете моего братца?

Не вмиг, но всё же побелели глаза Ланы от осознания, от превратности и разочарования. Не верила она, что вечноснежный дворец ознаменует конец журавлиного следа, не верила, что там, среди сугробов и узоров, прячут жениха. Но он здесь.

Он здесь, он перед ней. Всё также черны его длинные волосы, всё также подобны месяцу глаза, всё также он лёгок и гибок… Он оказался там, где его не стали бы искать, даже если б по всему миру гребешком прошлись.

Волновались, колыхались джины. Щипал их холод, щекотали снежинки и оскорбляло то, что не чтит их Хозяйка, как надобно чтить уважаемых послов. Роптали, бормотали, толкали Лану в спину, веля отойти, веля не преграждать путь к заветной сказке.

— Великий господин песков сказку о птице ожидает! — говорил джин, чьи руки не сгибались и не разгибались под тяжестью колец-браслетов.

— Великий господин в городе Бессонном томится, как пустыня гневом искрится! — напомнил второй, чей нос походил на обрушившуюся волну.

— Великий господин не потерпит… — не успел закончить третий.

— Уймитесь, призраки песков! — тяжелело дыхание Ланы, не своим голосом она говорила, не своими глазами глядела… — Это не конец сказки… Нечего Вихрекруту нести… Потерпите… Подождите… И он пусть подождёт…