Журавлиный след

Глава 22. Три чародейских истины

— Много сказок о младших братьях было и на Той, и на Этой стороне, — начал Вавила загробным голосом. — Но почему никто не задавался вопросом, премудрые чародеи, отчего нас, младших братьев, батюшки не замечают. Никогда вас, почтенные колдуны и всемогущие колдуньи, не беспокоило отчего младших братьев, как ниточкой зачарованной, через калиновые мосты тянет? Оттого, что мы прокляты. Не все поголовно, будто перстни брачные. Нет. Но Вавила проклят также, как его кур по левую сторону, и как его царевич по правую сторону.

Вспоминал Вавила о Василии-царевиче, который лет сто тому назад много шума и на Той, и на Этой стороне навёл. Василия-царевича того серый волк к рощам молодильных плодов привёл. Разнесли песнь о нём сороки по обе стороны, посеяли её цапли и утки меж рек и озёр. Но ни одна из охочих до слухов сторон не задалась вопросом отчего серый людоед в шкуру проводника переоблачился? Отчего царевич глупенький на Ту сторону попёрся, точно мёдом болота и кладбища намазали? Всё просто. Царевич — не царевич, а полуволк, а волк — не волк, а брат матушке покойной. Откуда Вавиле известны столь неприличные подробности чужих семейных связей? Матушка поведала.

Вавила бедный, Вавила скромный, Вавила простачок, Вавила дурачок, Вавила куропас… Вавила — птичий сын.

— Матушка моя — пленённая соколица, батюшка мой — развратный свин. Продал торговец батюшке ларец с пёрышком. Ударялось то пёрышко о землю — появлялась матушка моя. Не было у батюшки моего братьев завистливых, некому было окошко ножами да иглами утыкать, вот и пришлось матушке моей в неволе крылья изнашивать. Скверная история, неинтересная. А Вавила всего лишь третий сын, который не хочет скучного царствования. Вавила хочет охоту на старших братьев, которым выпала честь быть лишь вельможными полусвинами, но никак не на половину орлами.

Говорит Вавила, во всяком сознается. Нравится ему среди колдунов больше, чем среди людей оттого, что не притворствуют, не осуждают, а сами подобным промышляют. Рассказывает о том, как надел он петли на братские шеи и повёл на Ту сторону, через калинов мост. Туда, где по рассказам курочек Медведица чудотворную воду стерегла.

При упоминании Медведицы пробудились, всполошились медведи. Растолкали ветхих змеиных супругов, взвыли, воздели к судье когтистые лапы.

— Да что ж это такое?! — ревут медведи.

— Отчего мы сказки человеческие слушаем?! — дыбом поднимают шерсть бурую.

— Отчего в сон зимний нас вгоняют, когда матушка наша Медведица беспробудно ковриком почивает?! — рыдают и причитают.

Много под грубой шкурой трепетных чувств, много в умах сонных планов и решений, много в клыках и когтях рвений. Волной косолапой поднимается народ медвежий, на судью войной хотят идти, царство зимнее разрушить, чтоб неповадно было сказками умы засорять. Бердыши и сабли наготове держат мужи служивые, звонит в серебряный колокольчик Иван-судья, азартом-предвкушением пылают кикиморы и домовые, не желая упустить ни словечка бранного, ни кулочка смертоносного.

Но подал в суматохе чародейской голос Вавила-маньяк, разочаровав очередным признанием домовых и кикимор:

— Врут медведища. Сны странные видят, голоса призрачные слышат. Послушали бы ещё немного и узнали, что Медведицу выпотрошила не полевая дева, а Вавила птичий сын. Я и братьев выпотрошу, когда те хлопцами обернутся. Непременно выпотрошу. Вот только наполню кубки водицей живой, которая под льдами зимнего царства скрыта, подам братцам дорогим и тотчас же раздастся перезвон годов моих золотых, годов моих весёлых. Только для этого и явился Вавила-полуптах в края бессмертные и злые, только для этого тащил Вавила и царевича, и кура, как мулов недалёких.

— Он злодей! — вопят молодые медведи.

— Он негодяй! — изрекают старые медведи.

— Я злодей, — соглашается Вавила, наклонившись к Куру с разумом человека. — Я негодяй, — подтверждает Вавила, наклонившись к юноше с разумом птицы.

Поведал Вавила, что не думал он Медведице вредить, но уж так вышло ненароком. Когда пробирался он с братьями в безмолвную берлогу, чтоб зачерпнуть живой водицы — зацепился кур лапой за корешок и скрыню с самоварами перевернул. Пробудилась Медведица.

Что делать? Не становиться же мясным леденцом для сладких сновидений? Пришлось малость утихомирить великаншу. Впрочем, всё напрасно, всё бессмысленно, ведь наврали квочки и несушки. Нет в медвежьем царстве никакой живой водицы, всё только бесполезные лужи из злата и серебра. Видать попусту хвасталась Медведица перепёлкам, говоря, что не госпожа Зима, а она сама в водицу живую камушки от тоски кидает. Видать поверили сплетням куропаток перелётных курочки Вавилы. Не Вавила-получародей, а хвастовство медвежье ведьму косолапую погубило!

Хотели медведи броситься на Вавилу, хотели растерзать, сумки для гуслей наделать! Экий подлец-наглец! Матушку ковром обратил и говорит об этом во всеуслышание, чтоб опозорить перед царями-князьями колдовскими. Будь он богатырём или колдуном чистокровным — поняли бы, не брюзжали слюнями. Но полукровке коварной неповадно медведей потомственных потрошить! Скромнее, учтивей нужно быть!

Прилип кур от страха к левому плечу братца безумного, вцепился царевич от ужаса непреодолимого к правой руке братца бесстрашного. Но усмирили сонь лесных мужи служивые, заколдовала шепотом змеица Заря.

Беспокоились служивые, что Вавила-убивец ладонью прихлопнет и смахнёт всю мудрость медвежью в пропасть небыли, как пепел. Матушка Медведица одной лапой поднимала гору поднебесную, а другой нещадно ту крошила, насыпая новые берлоги. Куда уж хилым сынам её выступать против чудища неведомого, чудища потустороннего?

Беспокоилась змеица Заря, что ненароком поцарапают косолапые личико Вавилы, которое крылышка бабочки ночной серее. Приглянулся ей юноша пришлый, задумала она его в свою пещеру утащить и брачными чарами старцем обратить. Уж больно знакома его тень сутулая, уж больно хочется его придушить в объятьях.

Молчала Лана, не поднимала головы. Не до Медведицы ей теперь, не до обиды на ошибочные обвинения. Страшится она, как бы матушка за Вихрекрута в наказание не отдала, чтоб увёз колдун кочевой за тридевять земель дочь, которая не пшеницу сеет, а позор неискоренимый.

Желая несколько утихомирить сознания разбушевавшихся людоедов, велел Иван-судья ввести всех прочих причастных к преступлению лиц.

Не обернулась Лана, когда негромко вошел Таир, не подняла глаз, когда красиво поклонился он присяжным и судье, но нарушил её царевничью печаль возмущения и рычание знакомого лиса.

— Пустите-отпустите! — упирался, цеплялся, падал на пол оборотень, устраняя то волшебное очарование, которое успел посеять журавель. — Ничего не знаю! Ничего не делал! Никуда не проникал! Ничего не воровал! Никого не воровал! Никого не убивал! Куда вы меня?! За что вы меня?! — заметив Лану, лис встрепенулся, стал тянуться, взывать: — Спаси! Душа моя, это снова твои шутки?! Спаси меня, благословение полей! Не шути! Не смейся! Просто спаси меня, огрызок поля!

— Глупая лисица, оглянись! — вскочила Лана, распугав и полудников, и полудниц. — Я сама под стражей! Я сама не против, чтоб меня спасли! Неужели невидно?! Неужели непонятно?! Иди сюда, давай сразимся и выясним, кто слабее! Пусть бой рассудит, кто кого о помощи молить должен!

— Подсудимая царевна, сядь, — велел судья, когда Лана, позабыв и страх, и мать, и скромность попыталась перелезть судебное заграждение, чтоб показать лису, кто з них по-настоящему нуждается в спасении. После того, как Лану окатили водой, Иван-судья обратился к лису:

— Как тебя зовут, чужестранец? Восток говорит, что Ван. Север, что Иван. И кто же прав?

— Я последователь небожителей! Я потомок горных лис! Я величайший из лицедеев! Я жонглёр красивых слов! Вы не можете меня судить! Я требую, чтоб меня су…

— Как тебя зовут? — настаивал судья.

— Ван или Иван? — вторили присяжные. — Иван или Ван?

— Отвечай суду честно, оборотень! — велел первый из служивых, широкий словно камень-указатель.

— Отвечай без хитростей, пришелец! — вторил ему второй, узкий точно лента в девичьих косах.

— Отвечай искренне, колдун! — подытожил третий, высокий словно берёза.

Боялся лис суда, боялся и полудников, и морозниц, и Царицу, и Зиму, но больше прочего испугался взгляда, которым одарила мать родная Лану. Такой взгляд предназначен, чтоб разрушать крепостные стены и запекать закованных в латы врагов. Обратись раздражение и обида живой сущностью — оно бы стало ликом Великой Полудницы. Впрочем, на буйных дочерей этот взгляд, как и на виевых прислужников с вилами и факелами, имел исправное действие. Вновь поникла Лана, вновь принялась ждать судьбоносного вердикта.

Надеяться не на кого, милости ждать неоткуда. Не стал лис дожидаться того часа, когда в третий раз судья задаст вопрос, лихо всё поведал. Коротка его сказка, мало в ней вершительной морали.

В том краю, где по крышам пагод скатываются облака-рыбы, где влажные от дождей сады наводняют ветряные колокольчики, давали лис и журавель представления. Толпы красавиц в воздушных одеяньях одаривали их талант букетами из хризантем и лотосов. Охотились за ними красавцы с волосами, которые безлунной ночи темнее, чтоб поведать, как вернее из хризантем и лотосов чай заваривать. А то ведь обидно и расточительно такие цветы в хвосты и крылья вплетать.

Сочиняет лис Ван сказки и стихи, языком танца рассказывает лисьи стихи и сказки журавель Таир. Равносилен их вклад в красоту и особенность показываемых представлений? Нет… Нет! Никак не равносилен. Разве вправе претендовать на сложность сотворения простой исполнитель? Пусть грациозен и артистичен Таир, а глаза его, как звёзды мерцают в миг, когда он ведает историю королевича или бродяжки, но разве не Ван выдумал и королевича, и бродяжку? Разве не он протянул красивые слова Таиру, как помело без рукояти мартышке?

А если так, то почему все, и девушки, и парни, и старики, и дети звали их «Таир и Ван»? Разве справедливо? Разве честно?

— Кому, как не достославному, ослепительному в своей мудрости судье знать о справедливости и честности больше? — заискивал лис, метался его взгляд от судьи к Лане, от Ланы к Таиру, от Таира к Хозяйке, от Хозяйки ко всем остальным колдунам и чародеям, чьи глаза и лица походили на праздничные огни в тумане. Не понимал лис, как оказался в таких безвылазных силках. — Я всего лишь жаждал справедливости, как утомлённый путник жаждет глотка воды! А потому стал называть себя Иваном. Не жалкая приставка к пернатому плясуну, а самодостаточный учёный. И Ван — обидно, но Иван — грозно и богато. Одна буковка, а сколько просветления!

— А мы грешным делом подумали, — хихикали присяжные с лицами хряков и козлов, — что заморский лис — никто иной, как похититель имён.

— Кто поручится, что это не злое заклятье? — спрашивали змеиные старцы.

— Кто докажет, что не похитил лис царевну Лану? — спрашивали полудники.

— Таир. Братец. Скажи что-нибудь велеречивое, — просил лис, не зная куда глядеть, не зная, что выдумывать.

— Да, братец лис, — ответил Таир.

— Слышите?! — воскликнул лис, обращаясь то к Ивану-судье, то к любопытным чародеям. — Слышите, почтенные чародеи и уважаемые чародейки? Птица сказала «да»! Разве может благословенный журавель врать? Разве может?! Виновен лис лишь в том, что пошел по следу брата, лишь в том, что желал получить по заслугам, а более ни в чём!

— Зачем ты пошел по следу журавля, оборотень? — спросил судья. — Ты его преследовал? Зачем? Разве вы не братья?

— Так-то она так, но… Но… Но я всего-то беспокоился за безмозглого птенчика Таира. Уже листва золотом на горизонте блещет, а тени крыльев его и не видать. Да… Вдруг лапку подвернул, о веточку ушибся или крылышко сломал! Всё-таки я порядочный сказочник! Я беспокоюсь тогда, когда мой исполнитель не возвращается в шатёр после северной весны и лета. Не корысти ради, а лишь по причине братского обожания преследовал я пташку. Сказок накопилась уйма, сезон дождей без жертв прошел, карманы пустеют, туфельки изнашиваются, а журавля всё нет и нет!

Подпирает Иван-судья кулаком подбородок. Кивает, соглашается, качает головой, а лис к нему навстречу рвётся, в глаза заглянуть желает, хитростью одурманить, красивыми словами заворожить.

Разошелся, разболтался Ван-Иван, знал он, что не кончится добром и благодатью дела его сомнительные. Предполагал он, что однажды забьют его в подворотне, чтоб сделать меховой воротник, но чтоб отчитываться перед царицами и властительницами Лебяжьего края, чтоб объяснять унизительные причины путаницы имён, чтоб оправдываться поиском собственного артиста… Поистине, он должен приложить усилия, чтоб после на родине рассказать поучительную притчу.

— Увлекательно, — заключил судья. — Но получается ты знал куда идти, господин порядочный сказочник, когда твой исполнитель не вернулся. Ты знал, хотя лисы неперелётные твари. Откуда же? Ну допустим журавель весточку прислал, на свадьбу пригласил. Но чего ради, ты, интриган заморский, достопочтенной полевой деве сомнения внушил? Чего ради по следу журавля её повёл? Зачем подстрекаем? Зачем законы нарушаем? Нехорошо, неправильно даже если иностранец ты, а в ваших землях дозволено преследовать братьев.

— Милостивый господин, — бьёт себя в грудь Ван-Иван, — я всего-то бедный оборотень! Да, несколько помешан я на своём младшем братце, но какой брат не заботится о брате? Опасна и Та, Эта сторона. На той стороне три хвоста мне оторвали давным-давно. Мальчишка скверный, на колдуна того похож, — кивнул на задремавшего Вавилу оборотень, — только моложе знатно. Совсем мальчишка! Дитя дитем, а злобы полны щёки! Всего-то печенью полакомиться оборотень уставший хотел, а злодей мне три хвостика оторвал и на рукава-воротники пустил! Совсем, как на шубе у Вавилы-колдуна, только мальчишка в шубе той тонул, а Вавиле она самый раз в плечах! И подумайте сами, достопочтенный мудрый судья, если уж я, умелый чародей и заклинатель, так тяжко пострадал, что бы стало с моим ленивым и бездарным братцем? Как тут не волноваться?! Как тут на поиски не рваться?!

— Нехорошо, неладно, — повторял Иван-судья, уже обращаясь к журавлю: — Почему ты, журавель, не вернулся в Поднебесный край, когда пришло время? Отчего, почтенная птица, заимела наглость не подчиниться высшему уставу самой Матушки Природы?

— Это всё чёрт Хитросплетений, — признался Таир. — Не вознёсшаяся нечисть вынырнула из омута в то самое мгновенье, когда я бросал камушки в мутную водицу, когда раздумывал над тем, как бы задержаться на малой родине подольше. И тогда…

— Но ведь это невозможно, — напомнил судья. — Старший Хозяин северных ветров усердно следит за тем, чтоб ни одна перелётная птичка не осталась зимовать в Лебяжьем краю. Чиновников подкупаем, молодой чародей?

— Было бы чем, господин судья. Братец мой удивительный мастер, но несколько скупой. Много раз я взмахивал веером, срывая звёзды с неба, много раз плясал на струнах луны, но пусты журавлиные карманы. Стыдно мне, великие чародеи, отнюдь не за немоту карманов… — вышел Таир в сердце судебного зала. Невесомо развевается подол его наряда, подобны завораживающему танцу нехитрые движения. — Неловко… Соромно… Срамно… Журавли должны приносить дождь или удачу, а журавель Таир приносит лишь досадные невзгоды…

— Вот-вот! — воздел лис коготь к небу. — Нет вины лиса в том, что журавель попросту несчастливым вылупился!

— С тех пор, как я обратился прошло много веков, — пояснял Таир, благообразно спрятав тонкие руки в рукава, гордо выпрямив спину, откинув длинные волосы назад. — И все эти века не давали мне покоя. Не мог я подобно братьям быстрокрылым усидеть в цветущих садах, не мог отдаться звукам флейт в императорских дворцах. Всё тянуло меня в Лебяжий край, в птичью колыбель. В чём причина? В чём разгадка? Этого не давал понять усердный Хозяин, который раз за разом закидывал непокорного журавля за облака, прямо в лапы поэтствующего лиса. Этого не давал узнать щедрый братец Ван. Лишь труды и рифмы, и никакой свободной мысли. Умеет братец Ван казаться любезным и обходительным, но на деле он тот ещё тиран. Прошлой зимой у обаятельного шарлатана заклятие купил, чтоб мне на лоб наклеить, чтоб не улетел я, а плясал, пока канат под ногами моими огнём не заискрится. Но я улетел, и стал опасаться, что братец Ван в следующий раз не поскупится — возьмёт заклятие подороже, а не дешёвый заговор на икоту, и тогда в Лебяжий край мне не сбежать. Вот тогда и стал я усердней прежнего гадать, камушки в воду швырять. Тогда-то и вынырнул чёрт Хитросплетений. Проклял меня и весь птичий род, а после пожалел. Достал со дна омута свод чародейский и, надев очки, отыскал закон, который позволяет перелётным бродягам пустить корни. Кровное или условное родство с оседлым колдуном Лебяжьего края.

— Так значит, журавель хитрее лиса? — усмехнулся судья.

— Так значит, Таир — не чистый птенчик, а чёртов сердцеед? — ужаснулся лис.

— Так значит, перелётный журавель хотел в корыстных целях использовать полевую деву?.. — жаром преисподней обдал судебный зал голос Полевой царицы. — Так значит колдун пернатый хотел посмеяться над полевой щедростью?..

Заискрились кончики её венценосных пальцев, зашевелись золотые пряди уложенных по широким плечам кудрей. Медленно поднялась она с места, желая свернуть шею, желая накормить землю пеплом того, кто опозорил её дочь. Следом поднялась Хозяйка северных ветров, а следом за ней и братья её, и супруг Пазорь, и все морозники с морозницами. Неподвижна оставалась лишь величественная, немногословная Зима, которая старше, тяжелее и важнее всех чародеев вместе взятых.

И глазом не моргнула, и бровью не повела. Но потушила гнев Полевой царицы, но осадила её, безмолвно повелев вести себя достойно.

Пуще прежнего совесть заела журавля. Не думал он, не хотел обижать полудницу. Лишь надеялся, что какая-нибудь любезная старушка-грибовичка в внуки за красивый изгиб носа зачислит, а после забудет, как о прелестном листочке на дубовой ветви. Не думал он, что полевая дева в мужья его захочет взять, не думал он, что искать отправится, не думал, что позабудет он о ней так скоро. Упал журавль на колени перед Полевой царицей и Ланой, которая, впрочем, не поднимала головы, обернувшись сломанным колосом. Ударился лбом об пол журавль, в знак раскаянья, будто змеи разметались черные его пряди драматично вторя господину.