Журавлиный след

Глава 11. Волшебный клубок

Раскинулась полудница, как пугало, воронами-сороками на землю опрокинутое. Прильнула лицом к полу дева бесстрашная. Как упырь ненасытный пыталась напитаться призраками дневного тепла, которые хранит земля. Но слишком глубока медвежья темница, слишком холоден её втоптанный, никогда не знавший зноя пол. Пускала корни обкорнанных волос, царапала окаменелую твердь пальцами Лана, шептала заклятья, которым никогда не суждено было достигнуть ушей солнца.

Болят прочные точно камни кости Ланы, бока её широкие ноют, завывает вновь растоптанная гордость, а душа от отчаянного смеха разрывается. Видела бы её матушка, видели бы сестры, тётушки и дядьки… Помелом бы вымели, дочерью-сестрицей звать перестали, в землю имя славное втоптали!

Тем временем, велеречивый Лис Иван сидел на скамье с видом вознёсшегося мудреца. Подобрав ноги под себя, подняв ладони к потолку, блаженно прикрыв глаза, он восстанавливал порядок в предприимчивой голове после того, как ту сотрясли медвежьи кулаки.

Но не вина медведей была в том, что ничего у бестолкового лиса не получалось, что мысли походили на спутанный кошками клубок. Ещё будучи незрелым лисёнком, чьи усы походят на нити осенней паутины, Иван предпочитал кидать камни в фонарики и запускать воздушных змеев, вместо того, чтоб, как сосуд, наполняться мудростью. Не мог он сосредоточиться, не мог позабыть, как унизительно вопил, как отвратительно причитал. Не мог перестать поглядывать на Лану не то с осуждением, не то с сочувствием.

«Всё-таки она царевна, наверняка ей непросто смириться с заточением, наверняка стыдно и обидно… Как только эта полевая дурында сумела вырасти такой высокой, если её и гриб шальной разводит, как цыплёнка?!»

Сопят косолапые стражники, не в силах противиться зову природы, не в силах отказаться от уготовленных зимним лесом забав. Сотрясает блаженный храп земляные стены, крошит потолок, не даёт покоя пленникам.

Обещали Высшие медвежьи мудрецы вскоре вернуться, учинить суд над бездушными, бессердечными злодеями. Да такой суд, что заточение покажется плетением ромашковых венков! Такой суд, что позабудут бродячие чародейчики и род, и племя! Обратятся землёй-корнями в вечно сонном царстве!

Но сколько бы не ждали лис и полудница — берложный самосуд не наступал.

Плохо помнили чародеи то коварное мгновенье, которое обернуло их из жертв в злодеев. Обернуло убийцами медведицы, чья шкура теперь почётно украшает торжественные залы. Почётные проводы Матери, вероятно, как и заседание, отложили до ближайшей весны.

Не был удивлён лис тюремным заточением, ведь где только не приходится ночевать бродячим магистрам кутежа и красноречий. Но в недопонимании прибывала привыкшая к необъятным просторам полевая царевна. Закрывала руками лицо, представляя себя в тёмной степи, представляя, как изрежет она серпушками шляпу Мухомора, который вновь её подставил. Он не только колдун бездарный, но и ещё безбожно посредственный следочёт!

Гриб самовлюблённый, и в самом деле нашел, как и обещал, птичьи следы среди папоротников и черники. И если верить его словам, то принадлежали глубокие ямы в форме исполинских лап никому иному, как журавлю. А много ли журавлей бродит в лесу в канун смертоносных холодов, когда земли увились шалью первых снегов? Конечно же это тот самый счастливый журавель, которому едва ли удалось на собственной свадебке сплясать!

Что он делал у русалочьих болот? Вероятно, вырвался из лап похитителей и искал приют, чтоб согреться, чтоб восстановить утраченные силы, а после упорхнуть к своей ненаглядной. Следует идти по его следу, следует довериться памяти канувшей в сон чащи.

— Помнят корни, помнят ветви, как сопротивлялся, как выдирался журавель, желая вернуться в объятия невесты, — так говорил грибоподобный колдун, важно очерчивая грязевые отпечатки в земле.

Будто истинный мудрец, будто мастер, что веточкой направил на путь истинный сотню потерявшихся чародеев, он качал головой и поглаживал острый подбородок. Ходил кругами, говорил слогами, игриво махал змеице, чья исполинская голова подобно горе замерла над лесом. Велел полуднице и лису держаться указанного следа, обещая, что вскоре два объятых долгой разлукой сердца сольются в едином торжествующем гимне.

Всходило солнце из-за сосновых гор, засыпали мавки и русалки, позволила приободрившаяся от ломтика света Лана себе довериться Мухомору. Не думала она, что отважится неумелый заклинатель ещё раз обвести вокруг пальцев ту, что в мгновенье ока превращает дюжину разбойников в разносолы. Теперь колосья не бьют её по голове, теперь они и колен её коснуться не сумеют — так она высока, так гордо держит спину!

Пытался заворожить, околдовать лис Иван артистичного бродягу, чтоб после упихнуть в мешок и байки его менять на людскую щедрость. Ведь многих он завораживал, многих по мешкам бездонным распихивал. И если украденные не оказывались мошенниками жестокосердными, что кусались, дрались, обращались и проклинали — насыщался лисий карман монетками, пряниками и сухофруктами.

Но растворился мастер миражей в молочной мгле подступающего утра. Растворился быстрее, чем успел лис сделать пару колдовских жестов, а полудница в бесчисленный раз предупредительно насупить собольи брови. Грибы непостоянны, грибы вездесущи, появляются с дождями, испаряются с восходом солнца, сегодня здесь, завтра там. Непросто их заставить цвести и колдовать там, где вздумается. Они сами по себе, они сами себе на уме.

Махали вслед бездарному красавцу русалки, печалились о долгой разлуке мавки, шумели ласково берёзки, приглашая вновь его вернуть под их укромную тень, без ничего остался предприимчивый лис. Оглядывался, искал под каждым кустом, за каждым стволом, выкрикивал разные имена, надеясь, что одно из них окажется тайным именем Мухомора, обещал вечность вечную призывать дожди, чтоб не увядал, чтоб не старел талантливый гриб. Лана по-прежнему внимательно разглядывала размытые птичьи следы, которые уводили в тёмные недра леса, где не пляшут русалки, где не баламутят лужи водяные. Взрастила в следе золотой колосок и, опустившись на колени, прислушалась к его робкому шелесту. Но ничего не поведал колосок. Погубили предзимние дожди следы, похитили воспоминания: ничего земля не помнит, ничего сказать не может. Знает лишь, что птица чародейская несколько рассветов назад здесь ступала и порхала.

— Погоди немного, — попросила Лана колосок, укрывая его корни мёрзлой листвой. — Погоди немного, и скоро Хозяйка северных ветров споёт тебе зимнюю колыбель.

Весело было полуднице и лису. Пусть оба строили из себя важных и высокомерных мастеров-колдунов, но природная страсть к шалостям невольно переплетала их помыслы и действия. Видят шишку — толкаясь и пинаясь, спешат её сбить веткой или камнем. Приближается тень назойливой змеицы, усиливается топот стариков — подрываются, бегут, смеются, состязаясь в ловкости, состязаясь в прыти. Видят вялую ягодку малинки — такую трёпку затевают, точно перед ними персик райский.

Путаются еловые иголки в остриженных косах Ланы, хватает она последние лучи солнца, наматывает на запястье, чтоб после сплести браслетик на удачу. Набегу обращается Иван то в человека, то в лиса, позволяя хвойным ветрам осыпать себя пощёчинами.

Рад лис Иван, что не похитили его восхитительную молодость в обмен на горсть чудес. Рада полудница Лана, что не к летавице упорхнул её журавлик. И пусть он неведомо где, и пусть следы ведут хоть в логово вечно дремлющего Вия — важно, что не к зловредной подруге, главное, что не в змеиной пещере!

Странными чувствами наполняло незнакомое небо Лану. Странной усталостью упивались ноги, которые впервые набивали мозоли не от нескончаемой работы, а от непредвиденного странствия, от весёлых прыжков по камням и ветвям.

Царица полевая наставляла дочерей и сыновей, говоря, что полудницы и полудники подобны золоту ржи. Они рассеиваются, они приумножаются, расширяют степное царство, при том никогда не покидая его пределов. Случайная птичка не схватит за ухо или пятку, чтоб унести в далёкие края, чтоб посеять полуденный народ будто тополя.

Разве сбегают золотоносные посевы, чтоб на других посмотреть, чтоб себя показать? Так и девы с юношами, рождённые полуденным жаром, не стремятся покидать родного поля, находя радость в дарованной им силе, в приумножении умений, в защите полей от самонадеянных скупцов и ослеплённых скупердяев. Исключительно неугомонные чужестранцы, которым не под силу выстроить дворец и сберечь рожай, довольствуются тем, чем подкармливает долгий путь.

Не думала Лана о странствиях, никогда не уходила так далеко, чтоб померк блеск родного царства. Явление в край летавицы — не путешествие, не жажда, а нужда. И во сне бы не стала Лана касаться тени проклятого порога. Всё то нужда, необходимость, задетая гордость, не беспочвенные подозрения…

Не признавала Лана, что нравится ей мгла лесов, что нравятся, как щекочет ноги укрытая инеем трава, нравится изобилие красок и цветов, а не ослепляющее золото полей. Прямая спина тешит душу, а оторванные косы не тянут камнем вниз, заставляя сгибаться над посевами. Отчего-то любо просто идти, оправдываясь спасением жениха-журавля.

Даже спутник, пускай болтлив и бестолков, но головушка от его лисьей трескотни не обращается переспевшим арбузом. А вот от тётушек, чьи шеи не видать за медальонами и бусами, нередко хочется погаснуть вместе с последними искрами костра.

Сгущался покров крон, преображая размытый путь в беспроглядное марево, но намотанная ниточка света на запястье освещала неизвестную дорогу, словно папоротниковое соцветие. Болтал лис Иван, говоря о том, какой он одарённый провожатый, о том, как без него домоседливая дева не повстречала бы полезного Мухомора. Говорил о том, что века напролёт ходить Лане невестой печальной, если бы не лисья щедрость.

Занятным казался Лане оборотень. Её журавлик говорил правильные слова, не хвалился и молчал, поглядывая за окошко. Он протягивал ей руку и не смел идти впереди, чинно складывая руки за спиной. Не много бесед они водили, не много лунных ночей встречали у зеркального ручья, но в любой из редких встреч ответы и слова Таира Лана могла предугадать, не гадая.

Льстивый птенчик… Кто таким не очаруется? Кто такому не умилится? Иное дело вольнодумный лис, чьё мастерство дурить разбивается о врождённую пылкость и трусливость. С ним хоть сотни три ночей у речки проведи, хоть до ура болтай о том, о сём… Путается в словах, то хвалит, то ругает, то и хвалит, и ругает. Никто не любит внезапные дожди, никто не отдаёт сердца получестным хитрецам.

Вели-вели птичьи следы, и привели к медвежьему царству, которое сокрыто под землёй, которое дремлет до весны. Увитые корнями его земляные пороги, поросшие мхом и поганками крыши не под стать громкому наименованию убоги и нелицеприятны. Не многие знают, что истинные медвежьи богатства скрываются глубоко-глубоко, и потому проходят мимо.

А скрываются скарбы несметные ам, куда не проникают солнечные лучи, но где слышны бодрящие трели дроздов. Нет в том краю ни стражей призрачных, ни зачарованных тропинок, которые под носом узлом завяжутся, что уведут недоброжелателей от бурых колдунов. Нет ни стражей, ни тропинок оттого, что, даже самый отчаянный из хвастунов-лиходеев, не осмелится обзавестись дюжиной преследующих шатунов на последующие века.

Отстала змеица. Непросто ей ползти через леса-чащобы — колют ветки брюхо. Не просто ей лететь — от ветхих суженных ломится спина. И бросить жалко, и тащить тяжело. Ворчат старцы, ругаются на слабость костей, на усталость глаз, но не оставляют милую, разделяют её обиду, желают вернуть в свои ряды братца-оборотня.

Надеялась и полудница, и лис отыскать в берлоге пригревшегося Таира, а после убраться прочь, пока кто-нибудь из медведей ненароком не пробудился, пока красавица-летавица со взводом стариков не доползла. Толкаясь и пихаясь, Лана и Иван бросились к насыпному холму из глины и соломы, из мха и поганок, утыканному дымоходами, точно ёжик иглами.

Сгущались мышиные тучи, мёртвую тишь зимовья пронзала единовременное посапывание. Странно в медвежьем царстве, тревожно и зловеще. Не давало покоя дурное предчувствие, колотило Лану, как озноб. Но не должны страшить полудниц медведи! Не погасит лесное дыхание пламя полей!

Нередко косолапое племя является в полудневые уделы, нередко воры ненасытные набивают брюхо вершками и корешками, нередко бегут прочь без ушей и хвостов. Но там были сёстры, там были братья, а теперь Лана одна. Пусть и с золотыми серпами, но перед медвежьим войском она одна — всё равно, что вооружённый колоском суслик.

Поджал лис лапки, пригнул ушки. И ему неспокойно, и ему беспокойно. Но не может, не хочет он вновь упасть перед спутницей мордой в грязь. Не хочет опять показаться незрелым щенком, который бросается в драку и сквернословит, как торговка хватает за косы и по пустякам прибегает к чародейским жестам. Задрав повыше нос, оборотень чужестранный шагнул первым.

Не пришлось стучаться, не пришлось ломиться или колдовать — вход в берлогу оказался не закрыт, не зачарован, а распахнут настежь, словно ждал, словно подзывал. В хвойном просторе сопение растворялось меж крон и корней, вгоняя землю в дрожь. Но в самой берлоге, чьи ступени опускались глубже проклятого колодца оно гудело точно дюжина разбойничьих дудок.

Поскользнулся лис на третьей ступени, но подцепила Лана его за шиворот кончиком серпа. Шарахнулся он от пыльной паутины — рассекла Лана паутину. Осторожно выглянул из-за крутого поворота — пнула его Лана, расчищая себе путь. Бесцеремонно шагнула полудница и в тот же миг в смятении замерла. Не обмануло её предчувствие, подвела храбрость.

Лучик солнца на запястье скупо рассеивал темень, но те блеклые силуэты разрухи таили в себе запах чародейской крови и лицемерного обмана. Верх дном перевёрнута царственная берлога, исцарапаны сцены, разбиты медовые горшочки, выбиты дверцы, корешки с вершками перепутаны… И вода… О, дивная, волшебная водица!.. Раздроблены дубовые бочки, разлита бесценная вода, которой под силу обратить в свёклу золото, а брюкву в серебро, поджечь лёд и растопить пламя… Гоняет храп людоедский волшебные волны, а на волнах тех плошки расписные плавают.

Умеет заговаривать, умеет вынюхивать чудотворные источники Медведица. Наполняла она водами бочки, а бочками закрома, лелея день и ночь своё богатство. Во всех краях, во всех землях её знали-почитали, люди скверные женихов смертных сватали. Да только ни один из доблестных молодцов надолго не задерживался в медвежьих объятьях, перекочёвывая на обеденный стол.

Не любила Медведица любопытных, не любила тех, кто по чуланам, по подвалам рыскает, в водицу чудотворную палкой тычет, баламутит. Искала она того, кто станет приглядывать за хозяйством, пока медвежье семейство в зимнем лесу на сны охотится. Искала того, кто покорным, не пытливым будет, но никак не находила. Что за женишки пошли? Ты им ключик заговорённый, ты им велишь погребок не отпирать — а они по всем бочонкам лазить станут, будто понимать, будто слушать не умеют!

Плачут их матери, плачут их отцы, что никто пирожка не принесёт, что никого мишка в корзинке на пороге не оставит. Призраками воют неупокоенные сыновья, грея руки над дымоходами, а медведица всё рыскает, всё выбирает хозяйственного и нелюбопытного.

Но отчего теперь богатая берлога не уютней норы грязной? Неужто в этот раз женишок попался с зубами и кулаками? Неужто пришлось Медведице драку вместо свадебного хоровода завязать? Неужто ушлый хлопец швырял Медведицу через голову, как кота шкодливого, прежде чем праздничным застольем обратиться?

Осматривался лис, пугался каждого выступающего из стены корешка, каждого скрипящего под ногами черепка, пока не наткнулся на нечто мягкое, пока не принюхался, а после резко зажал нос. Лис Иван замотал головой так, точно окатил его дождь из огня и серы. Исказилось его не то морда, не то лицо, от зловония, от смрада, который не почуют степные колдуньи. Забился, заметался оборотень, врезался в призадумавшуюся полудницу, приведя тем самым её в чувства. Опустилась на колени Лана, поднесла искрящуюся руку, ткнула остриём серпа и подобным вою степного ветра голосом сказала:

— Медведица-колдунья…

Ковриком безжизненным расстелилась на полу некогда устрашающая и безжалостная Мать косолапого народа. Пусты её глазницы, разинута клыкастая пасть, напряжены лапища когтистые, посеребрена, позолочена прежде бурая шерсть.

Что за ужас? Что за страх? Кто ж посмел сотворить столь ужасающее злодеяние?! Кто из неблагодарных женишков погубил великую Медведицу?! Её имя даже лес не смеет произносить! Из её следов даже прелюбодействующий Мухомор не посмеет зачерпнуть водицы!

Закричал, завопил, залаял лис от ужаса, от страха. Замахал руками-лапами, споткнулся о обломки бочек, поскользнулся на разлитой водице, окрасив каблучки серебром и золотом. Как вкопанная стояла Лана и лишь холодный пот катился по её бледному лбу. Отобрать жизнь у бессмертного — куда более жестоко, чем обернуть многолюдную деревню прахом.

Людям нечего терять, не о чём скорбеть, ведь недолог их век, ведь всё равно смертны тела. Хоть не мало веков сеяла и косила Лана, но бездыханное тело грозной и властной чародей, видела впервые. Поразила её беспомощность, поразила тяжесть, но не могла она оторвать взгляда, не могла не думать о том, как странно лишиться вечности в собственном логове.

А лис всё вопил, всё причитал, прося прощение у усопшей, клялся, что не смотрел ей в глаза, что не думал мыслей дурных. Не впервые странствующему балагуру видеть мертвеца, но оттого не легче, ведь ничто так дурно не воздействует на долголетие, как ненужное свидетельство, как лишняя ответственность из-за увиденного.

Обещал лис Иван приносить цветы и зажигать свечи восковые, обещал развеять прах медвежий у подножья гор малахитовых или моря сапфирового. Искал Иван выход, но ослеплённый страхом натыкался на стены и пороги, кончик хвоста позолотил случайно, отчего пуще прежнего разошёлся, ведь казалось ему, что сама покойница его вслед за собой утянуть в могилу хочет.

Учинённый шум сотрясал берлогу изнутри куда сильнее, чем привычный храп. И не было бы ничего удивительного восстань Медведица из мёртвых от столь самозабвенных причитаний. Но пробудились медведи-дети, медведи-прислужники, медведи-бояре и ещё невесть какие колдуны, которые безбожно проспали убийство Матери, но не пропустили мимо ушей противных лисьих криков.

Сонные чародеи двигались неуклюже, путаясь в одеялах и ночных халатах, срывали колпаки и чесали животы, оттуда и отсюда появлялись их исполинские тени. Взор их остёр, а сверхмерную злопамятность не остужает долгий сон. Сильна медвежья лапа, но не избили лесные великаны лиса и полудницу так, чтоб те позабыли причину избиений. Мстителен медвежий нрав, обиженные медвежата веками преследуют девиц, которые ненароком собрали малину с любимого куста.

Вступали сонные медведи в водяные лужи, обращая когти чистым златом, золотя шерсть на стопах, отчего лапы становились тяжелее, а морок сна рассеивался поспешней.

— Кто разлил?! — спрашивали колдуны-медведи, дыханием зажигая свечи.

— Как разлил?! — удивлялись они, морщась от света.

— Зачем разлил?! — серчали они, высоко задирая лапы, чтоб не обернуться ни тяжелым златом, ни уж тем более жгучим серебром.

Не сразу разглядели чародеи гостей незваных, не сразу Мать великую различили среди хлама и обломков, не сразу заревели, не сразу бросились колдовать и заклинать.

— Кто убил?! — кричали колдуны-медведи, призывая чары в виде звёзд и облаков.

— Как убил?! — вопили они, насылая на гостей незваных кандалы и путы, призрачных воронов и сов.

— Зачем убил?! — волокли в темницу ведьму обкорнанную, которая подозрительно молчаливо позволила себя связать, и полуколдуна-полупса, колдуна подозрительно громко отбивался.

Вернулись к Лане страсть и чувства, когда кованые прутья, шире берёзового ствола, исполосовали скромное убранство темницы. Долго она ждала, долго теряла силы, слышала, как бранились, как решали медведи вопросы, готовясь звать палачей и судей, а лучше прибегнуть к самосуду над лиходеями.

Водицу разлили, вершки и корешки перемешали, горшки разбили, дверь не закрыли, мать в ковёр превратили… Им ли законного судью? Им ли умелого палача? Бросить в котёл, залить воском, надеть на голову гудящий улей, насадить на дымоход и пустить дым из ушей-ноздрей — вот достойная награда, вот то, что называю колдуны возмездием и справедливостью!

Много терпения надобно, чтоб взрастить посевы, завидна выдержка полуденных детей. Пусть и славится медвежий народ мудростью, но не знала Лана, чего от сонь глуховатых ждать, но ждала. Ждала не день и не два, а вероятно дюжину, а быть может несколько мгновений. Делят бессмертные время на день и ночь. А прибывая в полутьме, куда ни солнце, ни луна не в праве протянуть робкого лучика — никакие чары не помогут узнать зима или лето царит среди лесов и облаков.

Отобрали медведи серпы — не прорубить путь к свободе. Не сломить решетку, не проломить стены, не прорастить душегубный урожай, который разметает, раскрошит берлогу, как муравейник. Впрочем, почему не прорастить? Исключительно слабость в избитом, уставшем теле мешает прибегнуть к разрушению. Слишком мало солнце обжигало полудницу, остыла земля, охладел ветер. Нечем напитаться, нечем согреться… Но не слагали бы о полудницах страшных сказок, не запирали ставни в душный день, не посыпали подоконники солью, если бы источником зловещей силы хранился лишь солнечном жаре.

— Эй, лисица, — обратилась Лана к оборотню, когда надоел ей холод берложных полов, когда поблекли воспоминания о Медведице, когда показалось, что из-за желания оказаться в объятии белого солнышка и колючего простора, впадёт она в беспробудную дремоту. — Знаешь отчего косы полудницы оторваны, а лис жив до сих пор?

— Быть может оттого, что степная дева познала мудрость и просветление? — предположил лис Иван, приоткрыв правый глаз, но не нарушив неподвижной позы.

— Полудницы верят в сходы. Что посеешь весной — то вернёт тебе осень. Твои усы поседели, когда я толкнула тебя в змеиную нору, когда на время превратила в ведьминого жениха. И в том, что ты потерял цвет усов — моя вина, за это я отдала тебе косу. Даёшь одно зёрнышко — получаешь колосок. Осень щедрей весны. Мы квиты, мы в расчёте. Но теперь…

Ловко взметнулась Лана на дубовую скамью и оказалась рядом с лисом. Выгнулась точно падальщик остроклювый, заглянула в глаза Ивана, которые блестели и играли точно сплетение лучей в осенних листьях.

— Но теперь, я опять возьму взаймы… — будь иная возможность наполнить тело силой — не задумываясь Лана бы обратилась к ней, каким бы гнустным не был ритуал, какие сложные слова не пришлось бы произносить… Всяко лучше, чем пожертвовать первый поцелуй щеголеватому перевёртышу. — Позволь мне взять у тебя в долг, бродяга.

— Что взять? — не понимал лис Иван, в ответ пялясь на полудницу. — Что может царевна взять у бродяги, курочка моя недальновидная? Что может дать бродяга цар…

Не успел закончить речь, не успел хитро насупить брови, как схватила его Лана за воротник бисерный, схватила и притянула к себе.

— В тебе есть пламя солнца, что обращает лисью шерсть в пожар! — говорила она и лицо её искажала странная гримаса. — Отдай мне этот жар, и я призову корни невиданной величины! Отдай, и я разрушу медвежье царство! Я верну нам свободу! Поцелуй взамен на свободу — выгодная сделка… Ты ведь любишь сделки, почему тогда дёргаешься?! Не дёргайся, гадёныш рыжий! Не дёргайся, а то ухо отсеку!

Легко сказать, «не дёргайся, гадёныш рыжий», легко ухо отсечь. Кое-какие мудрые книги в особенно унылую минутку оборотень листал. Ему было известно, что ритуал поглощения света, который теплится в чужой плоти, опирается не только на неловкость от прикосновения, но и на последующую слабость сравнимую с предсмертным угасанием. Не смерть конечно, но кому в радость чувствовать себя вывернутым на изнанку пельменем?

Колдовским поцелуем лисы лишают воли жертву, чтоб после полакомиться её печенью. В объятьях своих лисы и лисицы растворяют страхи смертных красавиц и красавцев, чтоб после те горько выли об утрате. Но не должны поцелуем лишать воли лиса, не должны навязывать смертоносные объятья чародею! Где это видано?! Где это слыхано?! Отбивался, упирался лис Иван, выдумывая доводы против на ходу:

— Это не верная тропа, это петля! Одумайся, куропатка моя неусидчивая! Отцепись, ведьма стриженная! Тебя саму превратят в корм корней, если навредишь медведям! Безрассудная цапля, подумай! Разрушишь медвежье царство — наживёшь куда больше врагов, чем какая-та змеица! Ты проклинала меня, говоря, что по моей вине рассорились поля и горы, но теперь сама хочешь с медведями тягаться?! Уймись, полоумная колдунья! Уймись, лучик света полевой! Отцепись! Угомонись!

Но не унималась Лана, решила довести дело до конца. Решила показать медведям праведной гнев той, которая незаслуженно пылится в темнице сухой. Чем сильнее полудница притягивала к себе лиса — тем сильнее запрокидывал он голову назад. Чем туже она стягивала воротничок — тем громче скрипели швы. Чем крепче она смыкала пальцы — тем настырнее царапался оборотень.

Но нечто лживое, нечто оскорбительное было в её движениях. Она была настойчива, но недостаточно, она склонялась к лису, но после замирала словно брезгуя, словно не желая прикасаться. Это задело гордость лиса Ивана. На его блистательной родине любая из чародеек не против сплясать с ним танец, а после уединиться в тени плакучей ивы или в камышовой роще. Но что дева степная, которая только издали журавлём любовалась? Нос воротит, губы поджимает, брови хмурит… Что за наглость, что за стыд?!

В возмущении непреодолимом, подался лис навстречу Лане с такой прытью, с таким пылом, что в ответ резко отринула полудница. В конечном итоге оба они рухнули на пол, едва не пробудив впавших в спячку стражей.

Близко оказался оборотень к степной деве. Так близко, что едва не потонул в пучине её играющих не то увядшими васильками, не то мерцающими огнями глаз. Заметил Иван, что длинные ресницы Ланы откидывают тень, и в тени той байки степей-полей трепещут, манят их прочесть, манят прикоснуться…

Встряхнула полудница головой, откинула лиса, как назойливый мешок проклятых тыкв. Откинула так, что столкнулся лис со скамьями, так, что помешались в голове странные мысли, в сердце чувства, а из-за пазухи кафтана выкатился клубочек алый. Покатился и ударился о прут кованый.

Схватила клубок Лана, оглядела со всех красных сторон, и радостно засмеялась. Вот уж кукла соломенная! Мгновение назад медвежье царство с лица земли стереть хотела, а теперь ниточкам радуется, как кошка.

— Верни! — велел лис. — Я пионы вышью! Верни, это всё, что осталось мне от приданного змеи-невесты!

— Глупый зверь, ты ведь чужеземец?

— Этого никогда не скрывал великий оборотень Иван!

— Ты бы и не смог этого скрыть, даже если бы пытался. Какой дурень волшебным клубком цветы вышивать станет? Вот оно спасенье! Вот оно благословенье! Даже не представляешь ты, щегол, какую ценную вещицу умыкнули лапы твои загребущие!

Всякий в подлунных царствах знает, всякому хоть малость образованному чародею известна мощь клубков заговоренных. Не только сквозь поля-леса они ведут, не только короткую дорожку в запретные уделы хозяину указывают, но и коль на то пошло отыщут, укажут путь хоть из рыбьего брюха, хоть из логова крота, хоть из тюрьмы медвежьей. Нет стен перед ниточкой тонкой! Не страшны ей засовы и замки!

— Веди нас к журавлю! — велела Лана, бросая волшебный клубок.

Раскрутился, покатился клубок, отыскал трещинку в пруте необъятном. Подцепила ниточка алая ту трещинку, и рассекла прут кованый, прут чарами воздвигнутый, осчастливив Лану, поразив Ивана, не пробудив стражников-медведей. Мчался клубочек, оставляя позади нить указательную. Мчался мимо лестниц, мимо коридоров, чуланов, погребов, полок обломанных, горшков разбитых, дверей раскрытых. Толкаясь и пихаясь, спешили за ним и лис, и полудница. Не слышался храп медвежий, не мелькали тени злые, но чем ближе подбирались чародеи к выходу, чем проворней взбирались по ступеням, тем отчётливее различался гул вражды.

У порогов берлоги, среди кустов рябины и ульев диких, сражались старцы ветхие и медведи сонные, раскидывала змеица косолапых колдунов, а её в ответ дубинками лупили. Летит шерсть и чешуя во все стороны, а летавица требует вернуть ей верного жениха и неверную подругу. Преследовала она их, день и ночь ползла не для того, чтоб бурые великаны их в ступке истолкли и медовуху заварили.

Не соглашались медведи, не хотели уступать губителей мамани. Почивали они мирно, как вдруг воришки вломились и царицу их в ковёр обратили. После этого ли их кому-то отдавать?! После этого ли змеям уступать?!

Кто знает сколько дней они толкаются, сколько ночей ветви кустов ломают? Притомились видать, скоро мёртвым сном все рухнут, скоро навечно в зимнем лесу осядут. Но пока не рухнули, пока не осели, пока самозабвенно и лениво сражались медведи со старками и летавицей, проскользнули мимо лис и полудница, отправившись следом за клубком.