Журавлиный след

Глава 13. Нечуй-ветер

Давным-давно, в тот далёкий час, когда старики особенно усердно почитали традиции, а юные не решались перешагнуть калинов мост, чей дугообразный изгиб туман колдовской рассекает, жил себе журавлёнок неразумный.

Журавлик, как журавлик, птенчик, не птенец. Днём на солнышке нежится, любуется, как спеет земляника, ночью разглядывает отражение озера в луне, прислушивается к трели васильков, чьи лепестки и стебли не уступают флейтам лесовых.

Нет в птичьей голове тревожных мыслей, нет страха, нет печали, каждый день, как сказка заводная, а ночь, как песня гусляра. Не думает он ни о царях, ни о царицах, которым надобно поклоны отбивать. Не думает он о министрах и купцах, о зрителях или неприятелях, о возлюбленных и скупердях.

Одним мигом живёт, одним небом дышит. Русалки с ним играют, мавки ягодами угощают, лешие на удачу ласково касаются оставленного следа, зовут благословить своё жилище лоскутком упавшей тени те из седовласых почитателей святынь, которые птицам весненосным, как идолам молятся.

О иной ли жизни мечтать? Иную ли судьбу желать? Наивен был журавлик юный, никто окромя берёзовой листвы не смел его касаться без спроса, никто кроме солнца яркого не причинял ему боль.

Не всякий зверь, не всякая птица постигает бессмертие. Одни встречают дюжину рассветов, а после растворяются в свадебном пироге. Иные дремлют века напролёт в пещерах прохладных, а проснувшись находят себя низшими колдунами. Третьи же проникаются случайным событием.

Не было у журавля того имени, и не было намерений у судьбы имя на земле и ветре начертать. Погибнуть должен был журавлик, от рук мальчишек-пареньков, от рук тех, кто после смерти камнями в болоте обратятся. В тот осенний день, когда одни деревья золотом нарядным пылали, а другие пальцами-ветками хватали бродяг — летал журавель и там, и сям. Разглядывал незнакомые места, что прежде скрывали за собой пышные кроны. И не заметил журавель, как пересёк границы родного леса, не заметил, как папоротниковое бездорожье сменили протоптанные тропы.

Люди, как чародеи, только не бессмертие, а смерть ходит по их следу. Есть те, кто раскрошит сладкий хлеб перед перелётной птицей, а есть тот в ком смех пробудит невинность журавля, что забрёл в незнакомую деревню и будто барин важно расхаживает, будто вельможа оценивающе рассматривает. Не к добру явилась птица из кишащего русалками да кикиморами леса, напрасно не кланяется, не пугается…

Верят мужи и жены смерти, будто всякий зверь, что ёжик робкий, что рысь гибкая, рано или поздно оборотнем обернётся. Чем журавль высокомерный лучше? Наверняка явился за кровушкой невинных деток для трёхголовой птичьей царицы. Не смотри, что красивый. Забудь, что весну приносят его братья. Все они единых мыслей, всех их влечёт единое желание — отведать плоти-крови человечьей.

Прикрываются благими намереньями парни деревенские с шеями широкими словно брёвна. Мол от перевёртыша ненасытного стариков да детишек защищают. Наверняка барин бессердечный вновь лесу задолжал, вновь русалкам проиграл, и крестьянами расплачивается.

Следует проучить лицемерного оборотня, следует дать понять и баринам плешивым, и нечисти лесной, что хоть в лаптях ходят парни, да не простаки, не дураки они! Не хуже тех, кто наряжается в сапожки алые, не хуже тех, кто и зимой, и летом босиком умалишенно резвится по лужам и сугробам.

Схватили сыновья пахарей и кузнецов, гончаров и ткачей доверчивого журавля за шею тонкую. Потащили к порогам лесным, чтоб слышали русалки и болотники, кикиморы и мухоморы, как вопит, как кричит собрат-колдун в руках недолговечных, но крепких и бесстрашных.

Ишь какой важный, ишь какой гордый! Не обращается пташка перелётная в витязя хилого, не считает парней деревенских теми, кто достоин наблюдать чудеса колдовские. Злятся парни, пинают журавля, ломают палки, чтоб избить лицемерного оборотня, чтоб пёрышки его, как снежок колядочный закружились на ветру.

Пугали иногда журавлика лисы, из-за угла выпрыгивали рыси и след брали волки, перо выдернула белка, лоскутик пуха мышка в норку уволокла. Но прежде не окружали его, не душили маниакальным хороводом те, в кого мечтает обратиться всякий хоть несколько просветлённый зверь. Не знал журавль чей облик грезят примерить крылатый брат или сестрица, но понимал, неспешно проясняющимся разумом. Небывалый страх удушливым туманом расползся в сознании безмолвном.

Затрещали ветки, зашелестела листва, упала тень на смертных и недочародея, показалась дева в ветхом сарафане, с растрёпанной косой и с палицей в руках. Каменной неподвижностью пугало её пригожее лицо, белизной яблочного цветения сияли её пустые глаза.

— Пустите птицу… — велела она, указывая мшистой палицей на хлопцев деревенских, на журавля, чьи пёрышки ветер, как иней раскидал. — Пустите птицу, душегубы!

Отворачивались оборотнеборцы, кричали, вслепую размахивали кулаками. Велели сыновья почтенных крестьян и ремесленников деве убираться, велели сквозь землю провалиться! Как она их отыскала? Как умудрилась так быстро след уловить? Неужто будто зверюга лесная принюхивалась?.. Ведьма… Проклятая за грехи отцов и матерей, которые на досуге чугун топлёный пили и волчьи ягоды младенцами закусывали!

Отвернись! Не смотри в глаза слепой девице! Не позволь смерти отразиться, не позволь погибели преждевременно приключиться! Изгой, ведьма, проклятье, злодейка безродная явилась по души честных парней, которые лишь немного над птичкой глупой посмеялись. В луже захлебнулся пьянчужка тремя днями ранее. Случайность разве? Но разве бедняга неудачи хлебнул не после того, как прошла мимо него слепая? Он в её глазёнках поганых отразился. Вот и нет больше мужичка. А до этого барышня влюблённая в речке утопилась и шутовкой обратилась. Нет сомнений, спору нет, что девчонка незрячая виновата! Всех в водицу смертоносную манит, всех злыми духами обращает, чтоб было из чего морским царям и царицам шторма-ненастья в кружево сплетать.

Запирали её в сарае, да только выходила она, как ветерок проскальзывала незаметно, идя вслед за шелестом листвы и шумом придорожной пыли. Подножки делали, землицы в пшено подсыпали, да только насторожена девица, недоверчива и злопамятна. Нет, чтоб принять всё за шутку, нет, чтоб понять страх-тревогу односельчан за детушек, за бабушек, она звук шагов и голоса запоминает. А после подслушивает, настигает словно тень, словно злой призрак и пугает вероятностью увидеть в глазах своих смерть и ужас. Всем мешает слепая чертовка. Пялится не переставая, словно злейшие из злых духов ей наказали-приказали.

Зрячие закрывали глаза, но слепая распахнула их так, точно в них способен отразиться весь мир подлый, весь мир несправедливый.

Бранились, проклинали её хлопцы молодые, а она знай себе ступает шаг за шагом, шире распахивает очи точно вознамерившись весь мир в них отразить и погубить. Бросили птицу, не открывая глаз, оттолкнули деву и пустились прочь, обещая ещё свести счёты, советуя быть осторожней впредь, ведь никто не знает, когда хата загорится, когда петля на шее ненароком сомкнётся.

Ноет лапка, ноют крылья и побитые бока, боится взглянуть на осеннее солнце журавель, точно блеск его обратится оскалом злых людей. Не уходит слепая, слышит биенье испуганного сердца птицы. Неужто и ему смерть явилась предсказать? Неужто и его дух хочет запечатать в пустоте зениц?

— На что похож их цвет? — спрашивала слепая дева, ощупывая устеленную фиалками землю, тянясь к испуганному журавлю.

«На тёплый вечер после долгого дождя», — впервые прозвучал в журавлиной голове членораздельный голос, впервые пробудились в нём зачатки чародейства, искорки, которые способны воспылать пламенем бессмертия. И он испугался слов и образов в голове, испугался так, что затрепыхался, забил ногами длинными, не понимая, как подняться, не понимая кто он, не понимая почему голова полна вопросов, лиц и голосов.

— Если оборотень ты — возьми мою кровь и отнеси её трёхглавой орлице, а я призраком обернусь, за тобой последую… — говорила слепая дева, и голос её сливался с ветром, который приносил с собой отголоски ещё далёких зимних холодов. — Быть может тогда узнаю, какого цвета холод, что такое ночь светлая, что такое день тёмный…

Склонилась она над журавлём, склонилась так низко, точно и в самом деле готова смерть от клюва принять. Готова духом беспокойным обратиться, лишь бы не тосковать в теле незрячем. Лишь бы не возвращаться в родное селище, где люди добрые наверняка для неё заботливо костёр разжигают, усердно вилы точат, мотанки на смерть наряжают, иголками утыкивают.

Замер журавль, смотрит в её глаза, что не смерть, а спасенье принесли, не спешит проклятье подарить, не спешит к царице унести. Отряхивает крылья, разминает ноги, стряхивает память о прикосновениях злодеев, но и не думает о том, чтоб спасительницу в благодарность погубить.

— Где ты, птица? — спрашивала дева, всё ниже и ниже склоняя лицо, пока наконец не коснулась щекой цветущего покрова. Ушел, отошел журавль, наблюдает за слепой со стороны. — Почему не убиваешь меня?.. Почему?.. Не можешь? Ты ведь не оборотень, ты ведь не чародей… Тогда зачем явился в мир, где нет места ни чародеям кровожадным, ни девицам слепым? Лети! Лети, птица… Лети и любуйся далёкими странами, и за себя, и за меня. Ты не должен быть неблагодарным, я ещё горько поплачусь за твоё спасение, так что ты должен увидеть все чудеса мира за двоих… И за птицу неразумную, и за девицу невезучую…

Как смертный заново рождается, избежав смерти, так и зверь неразумный преображается, повернув судьбу вспять. Ушла дева слепая, обивая землю кончиком берёзовой палицы: ждёт её участь незавидная, ждут её дни лихие, ночи бессонные. Не простят, не забудут односельчане обиду, приведут в исполнение каждое из случайных обещаний.

Прихрамывая ушел журавль, загребает клювом листву сухую, низко уронив голову в тяжелых раздумьях и пониманиях. Вернулся к русалкам и водяным, что лелеяли, играли с ним, как со зверушкой милой. Но не до игр стало, когда узнали они про разум его ясный, услыхали первые его слова, а не бездумное курлыканье. Пир устроили, ягоды и меда по плошкам рассыпали-разлили, вприсядку плясали, в бубны били, в колокольчики звонили, благодаря Жизнь и Смерть за нового прекрасного братца, чьё общество скрасит-разбавит застоявшееся бессмертие.

Но не весел журавель. Ходит около родной реки, меж знакомых берёзок, меж кустов рябины и брусники. Иным всё кажется, незнакомым, любопытным, но не выходит из головы образ девы слепой, не смолкает в ушах голос её печальный. Всё то от верности журавлиной, всё от врождённого проклятья долги возвращать и услуг не забывать.

Не знает всех чувств юный чародей, не известно ему от чего ребриста спина мавок или почему от всех хоронятся жердяи. Не понимает, что заставляет его возвращаться к границе леса, где Смерть и Жизнь на локтях боролись за его безвольный дух. Спрашивает, задаёт вопросы сестрицам-русалкам, дядькам-водяным, отчего не может забыть он ту слепую деву? Быть может оттого, что смерть она ему наколдовала, как о том крестьяне злые говорили? Что делать? Как поступают колдуньи и колдуны?

Никогда не встречались русалки с девами слепыми, а потому не знали, что ответить братцу-журавлю. Будь она парнишкой славным — защекотать и утопить. Вот и вся забава, вот и вся судьба, вот как колдуньи и колдуны поступают.

Многих смертных женщин знали водяные, многие растворялись в их объятьях будто пряники сахарные. Но вряд ли слепая спасительница жаждет в водичке поплескаться, порезвиться.

Советовали старшие, но недалёкие чародеи и чародейки попросту подарить незнакомке шишку с чудесными орешками или же папоротник цветущий, если уж слишком часто образ её во снах мерещится. Быть может не врут люди? Быть может и вправду она ведьма? Быть может не видят её глаза весны цветущей, но видят то, что не положено живым? Быть может пытается приручить она начинающего чародея, чтоб после в лодочку запрягать и по небу кататься?

Впрочем, даже если и водились в голове слепой девчонки подобные злодейства… Избавиться от её влияния способен исключительный мастер колдовства, которого в забытом людьми и богами лесу отродясь не слыхали, не видали. Бедный журавель! Несчастный братец! Едва светлый ум тронул его голову, едва коснулись семена мудрости плодородной почвы, а путы ведьмовские уже со всех сторон, как змеи овивают.

Вздыхали русалки и водяные, плясали сломя голову, плескались, что есть мочи, чтоб вода в реке не остывала, но милому братцу никак помочь не могли. Облетала листва, обращая землю в золотое море, увядали последние из цветов, обустраивали берлоги медведи, готовясь к долгой спячке. Чтоб стены бока не натирали, чтоб затылок сквозняки не продували — собирают веточки еловые, мох мягкий и кору. Всё чаще беспризорные ветра зимы лесных чародейчиков за носы щипают, в уши свистят, глаза морозом первым колют.

Сбиваются в ключи пернатые собратья — от холодов, грядущих спасаются, с родиной малой прощаются, обещают непременно принести в дар лесу семян заморских. Но не может примкнуть к ним журавель, не может навстречу теплу отправиться. Чувства неясные, точно цепи держат, а в снах слышит он мимолётный голос, который умоляет указать дорогу к царству птиц, заклинает призраком невесомым обратить.

Смолкает чаща, сменяют шубку зайцы, калачиками свернулись белки в дуплах солнцем обогретых, гроздями нависли нетопыри в пещерах земляных. Всё чаще в небе колдун ворчливый виднеется, всё чаще кафтан его иссиня-чёрный ураганы развивают. Несут колдуна филины, вцепившись в плечи, смеются над ним барсы и волки, за подол наряда таскают, шапку отбирают, а он следы на облаках заметает, запоздалых пташек метлой подгоняет. И ворчит, и бранится, повязку на глазах поправляет, лихом Зимушку-Зиму поминает за то, что слишком много забот она ему одному всучила, за то, что будто нарочно не ищет, не назначает Хозяев и Хозяек ему в помощь.

Всё он, всё он один несчастный и уставший. И травы, и зверьё, и птахи, и рыбы, и узоры на окнах нарисуй, ветки яблоням поломай… Ворочаются в берлогах медведи от колыбельных его, избить хвостами щуки-карпы пытаются, считая, что не достоин касаться вод тот, кто ещё на рассвете в небесах, как чайка проклятущая кувыркался.

И нет Хозяину покоя, нет ему утешенья. Дивную травку нечуй-ветер[36] и то он по берегам, по уступам прибрежным сеять должен, меж тем, как следы заметает, зверьё баюкает, цветы хоронит, реки морозит… Когда ж всё успеть? Когда ж всё поспеть? Нашелся бы какой-нибудь старикашка буйный или мальчонка неразумный, чьи глаза полны лунного света. Нашелся бы, чтоб разделить труды нескончаемые, заботы неисчерпаемые.

Весь лес жалобы-причитания его эхом над туманами разносит. Подслушивает, хоронится от него журавль: в глаза не смотрит, не дышит, прячется в кустах и под плетением корней. Ведь за шею схватит его дядька, ведь метлой погонит в тёплые края, а там сердце разорвётся, а там сны оглушат.

Злится, свирепствует Хозяин, напускает волков-барсов последу, но не слушаются, а лишь забавляются ветра-звери. А журавль ждёт сам чего не знает. Слова сестриц-русалок о кандалах, о ведьмах вспоминает, следы на первом снегу оставляет, от голода погибает, но как пёс верный, как хворь упрямая возвращается на порог, на границу. Боится и мечтает, чтоб Хозяин его изловил, чтоб прекратил метания-страдания, зашибив метлой.

Чужда зима весенним душам, но прекрасна её трель мороза и пурги. Будто гусли, будто флейты звучит она над кронами и под корнями, во снах и наяву, чертит образы приятные, образы знакомые и долгожданные. Но не зимние то миражи, то толпа, обозлённая, деву слепую в лес чародейский гонит.

Собак напускают, палками грозят тётки толстые, кулаки сжимают дядьки коренастые, камнями швыряются детишки малые. Велят ей убираться, велят сгинут в брюхе волка вместе с хворью и проклятьями, велят в озерцо-зеркальце посмотреть и самой себе смертушку наколдовать!

Спотыкается слепая, оборачивается, вынуждая толпу в страхе замереть от пустоты взгляда своего, а после вновь бежит, вновь ударяется о встречные деревья, продирается сквозь заросли колючие, сквозь корни хваткие. Спешит за ней толпа людская, оглушают бабьи и мужицкие проклятья-крики, не позволяя за зовом ветра мчаться, по скрипу снега и мёрзлых луж понять куда ведёт дорожка.

Босы ноги слепой, которые прикосновениями читают землю точно летопись времён прошлых и грядущих. Бьют тонкие ветви по лицу, подобно людям, приказывают убираться прочь. Не рад ей лес чародейский, не радо поселение людское. Нигде ей не рады, всем она противна и чужая.

Притаился в тени журавль и наблюдает, наблюдает, как в пылу тыквенных фонарей и светочей зловеще очерчивается образ смертный. Будь она чародейкой — её постигла бы равнозначная судьба. Но разве это справедливо? Понятна ненависть людей к бессмертным, не нуждается в объяснениях вражда между колдунами и людьми. Но отчего запертый в бесполезном, слабом теле дух вынужден претерпевать страдания, которые сравнимы со страданиями великих и всемогущих? Отчего её невезение столь велико, что и кудесникам, которые и так, и этак судьбу свою вертят, меняя имена и лица, не превозмочь его?

Не ведьма она, никак нет… Будь она злой ведьмой — щелчком пальца, взмахом ресниц призвала ураган и бурю, пожар и землетрясение, наводнение и потоки грязи. Но она продолжала бежать, на жалкий миг отсрочивая неминуемую погибель. Правы люди, смерть её — исцеление. Смерть её избавит от многих долгов и проблем юного журавля, позволив широко расправить крылья и более позорно не прятаться от раздражительного Хозяина.

Но не мог чародейчик так поступить со своей спасительницей. Не мог позволить ей раствориться в объятиях недолговечных или тех, чьи года и звёздами в небе не сосчитать, и дюжиной мешков зерна не перечислить.

Стряхнул журавль снежное покрывало, размял озябшие ноги, снёс клювом ветви и завопил не своим голосом. Завопил так, как ни одна птица прежде! Лаял по-собачьи, блеял по-бараньи, ревел по-медвежьи, пытаясь молвить речью человечьей, пытаясь сказать слепой девице, чтоб бежала она к берегу реки, где сеет и ворчит Хозяин северных ветров.

Труден язык смертных оттого, что совокупляет в себе и землю, и воду, и ветер, и огонь, и ночь, и день, и тьму, и свет. Корчат рожи, передразнивают женщины и мужчины псов, хряков, коровушек, синичек и жаб. Но не в силах передразнить и скорчить рожу пёс, хряк, коровушка, синичка или жаба, оттого, что способны уместить в себе лишь землю, воду, ветер, огонь, ночь, день, тьму или свет, но никак не все дивные грани.

Бьёт крыльями, толкает клювом журавель девицу, ведя навстречу чудотворной рассаде. Поглощает их тьма чащи, укрывают ветхие дубы и кедры. Растворяется зловещее эхо селян, не касается слуха спящих медведей и белок, ведь не смеют смертные пересечь колдовскую границу. Лишь камни да палки кидают вслед, надеясь больше никогда не встретить слепую, никогда более не натыкаться на мерзких чародеешек, которые пленят умы и сердца тлетворным колдовством, а после утягивают на дно или погребают под землёй, чтоб в следующую весну насладиться ароматом ландышей.

От усталости непреодолимой, от боли окровавленных ступней падает на колени дева. Обветрилось её лицо, исцарапаны руки, побита спина, кружится голова и воздух ледяной и хвойный дурманит мысли, путает нехитрые желания, как хмель приворотного зелья заставляет идти навстречу речным туманам.

Дремлют лешие, сопят водяные в ожидании нескорого весеннего тепла, тонкими руками ловят озябшие русалки витиеватые снежинки, вплетают их в пряди волос, как цветочки полевые. Скоро и им на покой: соткёт Хозяин лёд на речке, после того, как все следы заметёт, всё зверьё убаюкает, вычешет серую шерсть из шубок зайцев, позаботится о корнях и стеблях… Много забот у единственного ветряного господина, не справляется со всем всечасно, оттого любуются русалки зимней порой, оттого водят хороводы вокруг фосфоресцирующей травы нечуй-ветер. Водят хороводы и гадают сбудется аль нет желание Хозяина, явится на бережок зачарованный от рождения человечек слепой?

Кто ж мог предугадать, кто ж мог нагадать, что ненавистный Хозяину журавель, по вине которого беды, как шишки сыплются на несчастную голову, по следу которого филины рыскают в лесу, приведёт, толкнёт в травицу долгожданную слепую? Великовозрастные птичьи мудрецы славятся остротой мыслей и сверхмерным умением избрать верный из возможных путей. Оттого они не путают непокорные дороги, мигрируя из мира в мир, оттого оставляют неизгладимые воспоминания. Разумно порешил юный оборотень, мудро всё предположил, надеясь, что обернётся девчонка чародейкой, что изменится её звучащий в снах голос, оставив в покое журавля.

Толкнул безвольную деву оборотень на ковёр нечуй-ветра, толкнул и тут же получил по голове метлой. Подстерёг его Хозяин, подстерёг, лишил чувств, схватил за лапку и, знатно раскрутившись, швырнул, закинул за облака. Велел филинам верным проводить пташку скверную в персиковые края, чтоб неповадно было подглядывать, шастать по чужой поре, чтоб неповадно было нарушать законы вековые!