Журавлиный след

Глава 18. Вновь во дворце

Будто песню, будто заклинание чарующе бормоча, рассказывал сказку о трёх братьях визирь Вавила. Точно весенний ручеёк спокоен его голос, точно небо предгрозовое красноречив взгляд.

И быть бы этой истории такой же, как и всем, и быть бы младшему царевичу героем, страдать от ненависти старших братьев, а после получить в награду весь мир и верного волчка. Да только боялись его братья, ведь сердце его — пустой горшок.

Где это видано? Где это слыханно? Разве не суждено младшим братьям девиц спасать и злодеев побеждать? Но нет, этот тоскующий бездельник от кручины праведной на братцев охоту устроил, чтоб не болтали, не мечтали слишком много.

Рассказывал визирь Вавила, что именно хотел сотворить хитроумный царевич, как хотел расправиться с братьями, как долго ждал благоприятного мига, как благородно позволял им стать сильнее и умнее. А они в ответ не желали его осчастливить долгожданной резнёй и междоусобицами, предпочитая себялюбиво ввязываться в сторонние неприятности. Предпочитая примерять проклятья от чужаков и самих себя, но никак не принимать из рук младшего наследника. Разве поступают так праведные братья? Разве такими должны быть мудрые мужи?

Беспокойно кудахтал кур, понимая каждое из слов Вавилы, безмятежно пересвистывался царевич с попугаями, ничего не понимая. Вздыхали джины, утомившись слушать одну и туже басню в сотый раз, устало закатывали глаза тигрицы. Рыдал Вихрекрут от чувств, от непостижимой ему морали, ведь коль услыхали эту сказочку царевичи, которые братьев младших и добросердечных на кочерыжку капустную меняют — стали бы ценить, стали бы заботиться.

Всё младших братьев в кроликов робких обращают, всё пинают и смеются, продолжают нарекать великодушными жертвами, либо дураками неблагонадёжными. Но братец куровод… Всем братцам братец! За всех младших царевичей отомстил. Такому незабвенному герою памятник надобно воздвигнуть в назидание!

Вихрекрут был младшим из тысячи ифритов, а потому сказки о младших братьях по-особому наполняли его бездонную голову и нефритовые сосуды. Множество басен он слышал, каждая из них обратилась живым камнем в основании Бессонного града. Устал Вихрекрут от страдальцев и дурней, устал от простаков и добряков, а образ братца-маньяка увлекал ум, был полон сомнительной и сладостной морали над которой можно было всласть поразмышлять.

Сомнения терзали лиса. Уж больно странная сказка получалась, уж больно подозрительная… А, впрочем, немного поразмыслив, оборотень Иван пришел к выводу, что сам иногда тоже снисходил до банальных сказок о журавлях и лисаъ, и собственный его журавель никак этому не претил. Вероятно, для сказочника Вавилы кур и царевич, как для сказочника Ивана журавель Таир — деловая необходимость.

Лана же, избавившись от звона в голове, отнюдь не чертила живописные образы в мыслях, а лишь ждала, когда новая забава Вихрекрута перестанет трепаться, а дороги вновь раскинутся для странствий.

— Разве неудивительный мастер? Разве не щедрая душа? — спрашивал ифрит у Ланы, пересчитывая пальцы её правой руки. — Каждый раз, как первый, сказочка его звучит! Младший сын — чудесный малый. Так на меня похож. Одно личико! Нрав один! Солнечный свет полей моих, всем известно, что Вихрекрут лучше услышит, чем увидит.

Говорил господин Бессонного о том, что хороша сказка нового визиря, но есть сказание, которое куда больше увлекательнее любого из загадочных младших братцев. Сказание, чьих подробностей никто не знает, но каждый нахальный мышь, каждый пустынный козёл своё виденье и пониманье блеет.

Хотел бы услыхать Вихрекрут одну сказочку, да только все сплетники и лгуны крохами сладкими довольствуются. Но нет, ифриты не бродяги, не собаки, не птички и не рыбки. Недостаточно им крошек, им надобно подать полный стол сластей, а потому несут Вихрекрута облака в царство вечного мороза.

Лукаво качал головой Вихрекрут, замечая, что полудница из сказки Ланы и младший из тысячи ифритов желают узнать об одном и том же журавле, чтоб узнать, чем окончится история.

— Горчичный шербет сновидений моих, ты спрашивала почему я здесь, — Вихрекрут нежно намотал прядь Ланы на палец. — Из-за слуха. Порхал я в восточных степях, как звёздочка упавшая, и услыхал, что не лягушка в мужья царевича взяла, что не медведица королевича в пироге испекла, а что сама Хозяйка северных ветров умыкнула чужого женишка. Вот уж диво… Вот уж чудо… Видал я весну и осень, лето и зиму, всяких девиц и верблюдов, но стало интересно мне, кто этот колдун. Кто умудрился растопить сердце ледяной колючке? Поговаривают будто это журавель, будто это недолётыш, будто это она у твоей странствующей невесты, нуга воспоминаний моих, суженного, как мула, увела.

Наконец не стерпела Лана, дёрнулась так, что золотая прядка безжизненным лучом повисла на горячем пальце ифрита. Спокойней стало у лиса Ивана на душе от вида её искаженного поражением и яростью лица. А когда схватила Лана ифрита за халат, когда задымились под ногами её подушки — совершенная благодать поселилась в сердце Ивана, почудилось даже на мгновенье, что в этот раз лисья королева одолеет короля джинов.

— Что ты себе позволяешь, собака бродячая?.. — медленно, как пробивающийся сквозь землю побег, звучали слова полудницы. — Трус плешивый, сам прячешься от зимы, преследуешь гусей, в надежде переждать холода там, где светло небо, где зелена трава, но упоминаешь имя великой госпожи всуе?! Страшишься выйти из Бессонного, страшишься пятку о камень уколоть, а потому сказочников воруешь, но смеешь бранным словом помянуть сестрицу мою названную?! Я вырву все твои кольца, чтоб впредь знал, как следует говорить о Хозяйке северных ветров! Глухи твои глаза, слепы твои уши, всё у тебя не так, как у почтенных оседлых колдунов. Поменял уши с глазами, ум-разум с пятками и носами…

— Я поражен твоим красноречием, стражница полей, — внезапно откликнулся лис Иван, игриво поглядывая на красавицу-тигрицу, которая скрывала исполосованное лицо под полупрозрачными тканями. — Продолжай… Не спеши…

— Молчи, блудливая собака! — полетела в лиса пылающая подушка, но привык лис Иван, что щедра царевна на прилёты, а потому даже ухом не повёл. А Лана обернулась к Вихрекруту: — Знай о ком болтать можно, а о ком следует промолчать… Обвинил бы ещё дядьку Вия! Мало ли, что спит он десятый век подряд, мало ли, что спотыкается о собственные веки… Хозяйка северных ветров заботится о степях и полях, как любая из наших сестёр, как любая из великолепных полудниц! Каждый колосок ласково укладывает, каждый укрывает, никого не упускает… Дивен и нерушим союз меж зимой и степью. Нет иной такой долгой дружбы и почтения, которые высказывают степи Хозяйке! И о ней, о великой снежной деве ты смеешь распускать слухи, упырь кочующий?! Не много в мире чародеев, не много под луной колдуний, чьё имя царевна Лана произносит с обожанием и уважением. Но Хозяйка северных ветров заслужила уважение степей, в отличии от тебя, ослоухий чёрт!

Не кривила душой Лана, не пыталась понапрасну запугать. Уважала она Хозяйку, сестрой старшей называла, хоть никогда лично и не встречала. Усердно укрывала дева снегами поля, чтоб не промёрзли корни, чтоб по весне раздался золотой перезвон, не оставляла следов, не обрывала колосьев… Разве благородная госпожа, которая уважает чужой труд и земли позволит себе пасть до воровства чужих суженных? Разве одна из блистательных дочерей Зимы станет заглядывать в чужие окна, когда её собственные ослепляют богатством убранства? Разве прельстится она хрупкой птицей, когда её собственный супруг, дивный маляр Пазорь, прекрасен лицом, как северная ночь, и крепок телом, как промёрзлая земля?

— Ох, как хорош твой голосок, как сверкают твои глазки, как гибок стан, как волосы пышны… — противно щебетал Вихрекрут, прогоняя то напыщенное уважение, которым прежде искрилась Лана. — Песня сердца моего, твой гнев прекрасней твоей покорности! Не может быть ласков знойный день, но ослепительнее он сладкой ночи! Твой гнев пылать меня заставляет! Ещё что-нибудь скажи.

— На орехи получи! — свирепствует Лана, рукава закатывает, а Вихрекрут поудобнее улёгся на пестрых коврах-подушках, взял арбузную дольку, и едва принялся он слушать, как схватила полудница золотое блюдо с фруктами, трубочкой свернула, на манер серпа изогнула и давай охотиться на кочевого хана.

И ждать бы горя, ждать беды. Случись перепалка чародейская парой веков ранее, когда обидчив, когда уязвим был Вихрекрут — томилась бы Лана в темнице. В ответ бы на весточку её примчались, заполонили бы город полудники-полудницы, началась бы война. От тяжести, от гамона не сумел бы подняться и скрыться в облаках Бессонный.

Но не теперь. Теперь Вихрекрут не спичка, теперь он редкий ночник, который пылает от прекрасных историй, а не от неосторожного словца. Позабавил его гнев полуденный, позабивала та, которая могла стать одной из его восхитительных жен, но предпочла примерить чин посмешища, избрав в мужья бестолкового птенца. Давно никто не перечил Вихрекруту, давно лихом не поминали. Как безумный рыбачок истосковался он по шторму славному, захотелось ему со смертью в догонялки поиграть, изнеженную выдержку испытать.

Предложил он Лане не злиться, предложил сыграть, договор заключить, вместе с ним в царство вечного сна-холода отправиться и поглядеть-посмотреть. Коль там окажется журавль, коль выиграет ифрит[40] — станет одной из жен царевна Лана. А коль проиграет… Ну что ж, пускай тогда царевна Лана берёт себе в мужья Вихрекрута.

И прежде, чем успел лис Иван поразиться ифритовому плутовству, прежде чем остановил он обезумевшую от гнева Лану, без раздумий, без колебаний полудница ударила по руке ифрита, заключая сделку. Согласилась, и пообещала нанять самую могущественную из колдуний, которая обратит ифрита в кучку пепла. Обещала развеять прах его над полем после свадьбы. Раз не быть Лане Полевой женой журавля — быть вдовой ифрита!