Журавлиный след

Глава 23. Конец

Не день и не два рыскали мужи служивые и по Той, и по Этой стороне, ища сокрытые тайны всех подозреваемых и обвиняемых. Не день и не два голову ломал Иван-судья, ища такое решение, чтоб ни одна из вышестоящих сторон в обиде не оказалась, чтоб никто войну не вздумал учинить, девичью доблесть защищая.

Поизносили кафтаны алые мужи усердные. Обращались голубями, крысами и муравьями. Проникали всюду и везде, подслушивали, подглядывали, угадывали. Но ни семечка, ни зёрнышка не принесли, лишь злились, лишь храбрились, упоминая и поля, и зиму.

Так или иначе пересекались некоторые из жертв и обвиняемых до похищения журавлиного, ведь тесен подлунный мир, как потерянная рукавичка. Однако, всё то не великоважные басни, а попросту нелепости былых времён.

Ну закинул как-то Вавила-куровод Зарю-змею за тучки. Но что взять с грешного сынка? Ну продал Мухомор бродячий царице смертной водичку заговорённую. Но где искать гриба поганого? Повсюду и нигде он, а может уже на солнышке иссох или по ветру развеялся. Можно было малость ответственности возложить на чёрта Хитросплетения, но где поганую нечисть искать? Как бы усердны не были мужи служивые, но все омуты им верх дном не перевернуть, а правдивый приговор требуется незамедлительно.

Пришлось судье ткать развязку из имеющихся нитей. Обвинять Хозяйку нерезонно, ведь неподвластны чародеи судьбоносным свершениям. Обвинять журавля в обмане полудницы — опасно. Теперь он тесно связан с зимними духами и божествами, теперь ему и пёрышко вырвать не позволят, и на лапку наступить случайно.

Чёртов журавель! Лучше бы его тогда почтенный Хитросплетений в кипящий котёл толкнул, а не на дорожку свадебную. Ещё и скрывает из-за каких таких дел минувших дней он теперь студёный любимчик. И отчего только мир смертных возлюбил гадёнышей пернатых?

Обвинять полудницу — смертоносно. В обиде её мать великой. Не забудет, не простит, а испепелит. Обвинять Вавилу — жалко. Хоть с головушкой он не дружит, хоть странных мыслей уйму сочинил, но сердце за него болит. Всё-таки, как никак, а Иван-судья тоже младший братец. Понятна ему обида Вавилы, понятна неприязнь и вызов. Младшим братцам всегда нелегко и беспокойно.

Когда-то, ещё на Той стороне, приходилось быть Ивану-судье самым младшим из рядового царского выводка, а теперь он вершитель судеб, банный владелиц и жабий супруг, а братья его венценосные гусаки крикливые. Так пусть и Вавиле малость повезёт, ведь всё равно на него всё не повесишь.

Впрочем, повесить можно, но не резонно. Не круглые дураки чародеи и чародейки, подозрительным им покажется исход, где всяких великих магистров смертный мальчишка обдурил. На судью, который оскорбил все племена волшебные, напраслину писать станут, болото его женушки камнями закидают. Нет-нет, не может быть виновником Вавила! Однако, за Медведицу надобно его наказать и на службу долгую сослать. Присудить обращение и Вавиле, и братьям его, чтоб неповадно было друг другу козни строить. Чтоб не кудахтал Гаврила, чтоб не умничал Данила, чтоб не бушевал Вавила! А на этом пусть новую сказку сочиняют.

Но что же делать с решением суда? Где спасение искать если одних опасно обвинять, а других жалко? Оставался разве что чужеземный лис. Болтун и проходимец, недотёпа и пога… Лис? Благородный сказочник самой Судьбой посланный, чтоб сохранить мир в краю Лебяжьем! Благослови и Солнце, и Луна, и Лето, и Зима всех его предков лихих и безбожных! Всех достославных мошенников и прохиндеев, которые дурную славу о лисьем роде, как фиалки посеяли!

Кто как не лис Ван-Иван виноват в том, что нарушился узор временной? Кто как не он козни хитрые плетёт и в были, и в не были? Кто как не он виновен в том, что не находил журавель покоя в краю Поднебесном? И что, что на малую родину чародея пернатого тянет? Потянет и перестанет. Но когда лис с распростёртыми объятиями ждёт — и зимняя ненастья покажется гостеприимной.

Не было б печали, как бы не лисье колдовство, не было бы суеты, как бы не карман его скупой и жадный. Остался бы журавлик в краю далёком, и не стала бы полудница под венец его тащить, и не стала бы Хозяйка из-под венца его тащить. Не было бы распрей чародейских, не было б обид змеиных, вражды степных и погодных колдунов. Нет вины журавля, нет вины полудницы и Хозяйки, есть лишь лисьи происки, есть лишь злой умысел чужеземного злодея вражду взрастить на Лебяжьих землях!

Так и молвил Иван-судья, грозно воздевая палец к небу, оглушительно топая ногой, спустя думный месяц, а быть может раздумный год на следующем судейском заседании, где ведьм и грибов-плутовиков собралось, как на празднестве великом. Всякому интересно знать война стихийная или же пир медовый судья в своём указе изящно начертил.

— Все собравшиеся здесь — жертвы! — пояснил Иван-судья. — Не виновна Зима, не виноваты поля, не виноваты небеса, не виноваты леса, виноват только иностранец, только скверный лис! Кабы не его гордыня, кабы не страсть порочная — не сбежал бы чародей Таир из нынешнего своего места обитания, не испортил бы хитрое плетение Судьбы, не оскорбил бы дев могущественных, не рассорился бы властительниц великих! А потому и наказание понесёт лихой злодей, преступник бессердечный Ван-Иван заслуженное. Наказание суровое и мучительное, каким довольствуются только безбожные кривители имён! Запрут его в клеточке серебряной, как курочку яйценосную, и пускай отращивает хвосты. Отращивает и отращивает, покуда не выплатит долг сполна! Покуда не отрастит хвостов на пять десятков шубок, на три сотни муфт и превеликое множество воротников! Кормите лиса славно, мыло лучшее давайте, масла и благовония, чтоб шёрстка народная мерцала и сияла! Такого наше судейские решение и приговор!

Воспевают имя судейское чародеи, хлопают в ладоши, стучат рогами, махают ослиными ушами. Качают мордами-головами, скрежетают зубами-клыками… Вот уж придумал-удумал! И то верно, поговаривают, что лисы с востока хвосты, как девицы косы заплетают. Пускай нарядит весь мир колдовской-подлунный шубками всяких фасонов лицемер иностранный! И по колено, и по пятки, и чтоб стая уток уместилась, и чтоб стадо коров от дождя укрыть!

Но негодуют, возмущаются назойливые медведи. А как же ковроподобная их матушка? Как же Великая Медведица? Неужто напрасно моль шкурой её пировала? Неужто никто наказания за неё не понесёт? Что им толку от лисьих хвостов, когда матушка своим мехом небо звездное затмевала!

Успокоил косолапых премудрый судья, пообещав отдать Вавилу, кура его и царевича его чародею госслужащему. Чародей тот умелый обернёт трёх братьев единым трёхголовым змеем. А после отправят змея трёхголового калины цветущие и иссохшие сторожить до тех пор, пока три сотни Больших Медведиц ослепительным узором небо не украсят.

Воспевают имя судейское в храпе лютневом медведи, вареньями малиновыми имя славное чертят, в кустики и рощи калиновые камушки бросают, чтоб не дремал змей цепной, а усердней дивное цветение от младших братьев сторожил. Кудахчет левая голова Гаврилы, свистит правая голова Данилы, закатывает глаза средняя голова Вавилы, гадая, где ошибся он, где просчитался.

Хоть и своеволен народ полудня, хоть не чураются полевые жены и мужи учинять резню между делом, но враждовать с Зимой им нет охоты. Ведь ниже их чин, ведь не явился безмятежный царь Лето на суд детей, а плёл венки из маков и ромашек в вечно зелёном царстве на краю света.

К чему вражда, ежели дело так удобно, так красиво развязалось? А ведь и впрямь. Хитро плетение Судьбы, а ведь и впрямь всё сделала Матушка Природа для того, чтоб не встретились, чтоб не признали друг друга Хозяйка и Таир, но лис… Ох уж подлое племя! Ох уж балагуры недорезанные! Всех бы их на шубейки пустить, чтоб в под луной спокойнее дышалось!

Пускай исчерпан конфликт, пускай замели вражду снега и пожали руки влиятельные чародейки, но недовольна царица Полудня дочерью тридцать четвёртой. Не хочет она видеть бродяжку, которая вместо корней прочных, ветер незримый предпочла. Вихрекруту отдать в жёны хочет царица Лану, чтоб приносил зятёк пустынный непокорную дочь раз в год на поля родные, а в иное время подальше от соседских глаз держал.

Суетлива Лана, беспокойна, сама не своя, но отчего не знает. Нет дело ей до журавля, не помнит она его лица. И Вирекрута не боится. Запрёт в башне господин песчаный — разрушит башню госпожа полевая. Возведёт он стены, которые облака заденут — переметнётся она через стены, разметает облака. Захочет подарить брачный поцелуй — в ответ получит кончик собственного носа на ладони. Руки станет распускать — петлёй завяжет усы его противные, и на них же повесит распутника вялить на солнце.

Ходит по зимней комнате Лана, пальчиком царапает стены ледяные. Разметались волосы её отросшие по спине, но не поймёт, не знает, что за чувства изнутри, как сорняк оплетают. Долго она в краю морозном гостила, долго на белые стены глядела. Пока судья выдумывал-придумывал приговор — пришлось проявить зимнему дворцу невиданное прежде гостеприимство и принять всяких ведьм и леших, чтоб не метались они с суда в свои леса и обратно, чтоб не ломали ветки елей мётлами и ступами.

Глядела Лана в ночь слепую. Глядела на отражение своё в лунном свету полудница, когда скрипнула дверь тяжёлая, когда вошла Хозяйка.

Не было вокруг девы статной зверей-поводырей, а потому неуклюжа и несколько смешна была спотыкающаяся чудотворица. Хоть и ютились царевны в необъятном дворце, хоть и увязли в одной поре года, но встречались только на заседаниях правосудных. Чинно следил за ними разбойный приказ, не дозволял и взглядами соприкоснуться, чтоб беды непоправимой не случилось. Но теперь никто не обяжет, теперь Зима и степи угощают друг друга чарочкой крепкой за избавление и за мир, теперь незачем мужам служивым усердствовать.

Хотела поговорить Хозяйка с Ланой, как обычно не говорят чинные и благородные. По душам. Не хотела слушать её Лана, как не хотят слушать вспыльчивые и гордые. Не обернулась Лана, не оторвала взгляда от луны. Этой ночью она мерцала пламенем лисьих хвостов, которые усердно отращивал Ван-Иван в темнице меж миров. Жаль его… Бесконечное забвение — не слишком ли жестоко для бессмертного оборотня? Когда коснутся его лапы разогретой солнцем земли — некогда огненная шерсть напомнит бесцветный сугроб!

Говорит Хозяйка. Не знает, не понимает с какой стороны полуница, но говорит негромко и проникновенно, как неугомонная метель. Доносится холодный голос до Ланы. Мешает, щекочет уши, надоедает…

— Мне жаль. Мне бесконечно совестно перед тобой, царевна. Но не отдам я тебе журавля. Не проси, не мечтай. Ты не уберегла его от меня, а от других, куда более сильных, куда более могучих тем более не убережёшь. Слепы мои глаза, но не глаза видят, что не из-за журавля ты узор на стенах точишь.

— Умолкни! — не выдержала, метнулась полудница. Не нравилось ей, когда её, как занятную зверушку или науку мудрую изучают. — Не посмотрю, что госпожа Зима тебя благословляла! Отсеку головушку и брошу ночи! Попробуй обмани тех, кто прячется в темноте, как обманула Лану!

Кривой серп столкнулся с тонкой шеей, но неподвижна оставалась Хозяйка. Ни одна из тонких бровей не дрогнула на её каменном лице, не испачкался белый воротничок хрустальной кровью.

— Думаешь мне есть дело до какого-то воробья? — говорила Лана, а сама едва от обиды слезу не пускает. — Будь у меня сотня или две смазливых птиц — я бы всех отдала тебе, только попроси. Тебе стоило только попросить, и я бы надела на твою голову венок невесты. Я бы осыпала тебя и две сотни смазливых птиц золотым пшеном, пожелав счастливого бессмертия. Но ты не попросила, ты… Ты…

Гневно отбросила Лана серп, свирепо дышит, но как дальше поступить не знает. Не понимает — злится ли она на Хозяйку? Хочет ли что-нибудь ещё сказать? Единственное чего ей хочется — идти дальше, встречать всякие образы и бранить Вана-Ивана.

— Вместо журавля возьми лиса, — внезапно предложила Хозяйка. Голос её стал едва различим, достиг не слуха, а сознания Ланы. — Изворотливый судья отыскал крайнего, отыскал виноватого. Но кто напишет сказку о том, как чужеземный бродяга и Зиму, и Лето обманул? Щедра Зима, полны служивые карманы даров её, но…

Но не могла сказать Хозяйка, что теплится в ней капля человеческой крови, которая тянет заключить журавля в объятья, которая совести покоя не даёт и напоминает, как было добро к ней Лето, согревая смертные ступни.

— Я благодарна, что задержала ты журавля, что не сплела из костей его ловцы снов. Взамен я отдам тебе лиса, а поутру обрадую Лето слухом, что темницы Зимы столь бестолковы, что из них не то, что серая мышь ускользнёт, из них рыжий лис сбежит, тени не оставив. Злись на меня, полевая дева, проклинай во сне и наяву, но журавля я не могу отдать… Однако… Однако, если ты до сих пор того желаешь — стану я тебе сестрой. И не старшей, как положено по чину, а младшей, той, кто трижды явится на зов и исполнит желание, — поманила Хозяйка Лану и прошептала ей на ухо своё тайное имя.

Дремлют стены ледяные, сопят стражники ночные. Убаюкал их голос девы снежной, уволокли волки в леса сновидческие, где тени трёх берёз и клёна путают нехитрую тропинку под ногами

Высока, широка зимняя темница. Бесчисленные её двери, крохотные её окошки, скрипит снег на кривых ступенях, причитает лис в келье тесной, оплакивая измятый подол и ещё не отросшие хвосты.

Не понимает он отчего надзиратели его храпят, отчего не стучат бердышами, не требуют умолкнуть. Потому пуще прежнего жалуется-поносит и птиц, и судей, и царевен, и зиму, и поля, и ещё невесть какие имена, чудеса и поры года. Не сразу сквозь слёзы различил Ван-Иван, кто к нему ворвался. Подумал, что опять служащие пришли под подол заглядывать — проверять отросли хвосты казённые или нет, а потому не посчитал нужным приостановить каторжные стенания.

Но подхватили его руки девичьи, ударил ветер в лицо, а дверной косяк затылок. Закрыли локоны глаза, а нос обуял аромат разогретых на солнце степной мяты и дикого льна. Проносились мимо стены несокрушимые, уносились вдаль храпы глухие и звонкие, закружились вокруг снежинки живописные, заиграло сияние на небе. Понял лис, что не хвосты его считают, а несут неведомо куда. Медведи? Змеи? Кто мстить ему собрался? Кто на муфту жестокосердно пустит?

Затрепыхался, заругался, кусаться, отбиваться стал. Но не выронила его Лана: несла дальше сквозь царство зимнее, мимо тюрем и дворцов, пока пировали морозники и полудники, разбивая рюмочки за избежание войны. Пока подносил Вихрекрут подарки свадебные Царице за руку и сердце наследницы полей, пока отплясывал старший из Хозяев так, будто в смертной жизни был скоморохом безрассудным.

А Лана всё бежала, растапливая снега прикосновением ступни, рассекая снегопад серпом. Счастлива она без звука праздничной свирели, пьяна без мёда хмельного! Оставила дева лиса лишь тогда, когда тишиной оглушила ночная пустыня, где ни по правую, ни по левую сторону не было ни единой живой душу, куда не доносились отгласы пиров, а только призраки в земляные снежки играли.

Здесь брало свой конец зимнее царство. Ничейная, беспризорная земля, где и зима, и лето, и весна, и осень в хаосном хороводе завертелись, закрутились. Утопали ноги в грязи, в один час и расцветали, и облетали желтой листвой деревья, кружились снежинки в паре с тополиным пухом и осыпающимися цветами груш.

— Ой злодей! Ой душегуб! Не губи оборотнёнка! Всё что хочешь сделаю, но хвостов на тысячи лет вперёд нет! — говорил Ван-Иван, не сразу распознав в рослом силуэте Лану. А распознав, поднялся на ноги, отряхнулся и совсем не удивился.

Нет ничего удивительного в том, что ученица спасает своего наставника. Каждый достойный из учеников так поступает! Каждый из просветлённых последователей не то, что спасает, а жизнь взамен предлагает! Гордился лис собой. Хоть журавель вышел скверным сорняком, но в наставничестве без этого никуда. Первый блин комом, зато вторая лепёшечка румяна и верна, хотя и не тороплива, и несколько груба. Задумался Ван-Иван над тем, чтоб оставить сказки и податься в мастера-наставники, но оставил эту мысль также скоро, как надумал.

— Ну что ж, прощай, куропатка моя беглая, — молвил лис, когда размялись его кости, когда от мороза заблестел нос, когда и звериное обличие, и человеческое усмехнулись просторам вновь приобретённой свободы. — Надобно нам здесь расстаться. Возвращайся в свои дворцы, гляди в окошко, воробушков считай. А я за Таиром, за неблагодарной цаплей, которая братца на богатства променял, кабанчиком метнусь и обратно в Поднебесную. Но каков нахал! Похищу и ноги переломаю. И сказочника того смертного тоже в мешок и под узелок! Тот злобный тип много денег принесёт, вон как лихо про братьев заливал! Где ближайшие калиновые рощи? Где мне змеев трёхголовых искать?

— Нет.

— Хоть и дерзко споришь ты с наставником, но слова твои верны. После неудачной свадебки, я более со змеями иметь дел не намерен. Скользкие они типы, ненадёжные. Ну что ж, тогда только Таира великодушно сворую.

— Эй, глупый лис! — вцепилась Лана в лисьи уши, и страстно ударилась лбом о его лоб, чтоб сумел недалёкий оборотень разглядеть в пламени её глаз особый отблеск. — Совсем ничего не понимаешь?! Как же ты пишешь свои басни, если таких простых вещей не понимаешь?! — оттолкнула Лана лиса так, что плюхнулся тот в лужу, разбив отражение луны. — Не воруй журавля, своруй меня! — не понял Ван-Иван, встряхнул головой, подёргал ухо. Повторила Лана: — Не воруй журавля, воруй меня! А если не своруешь — окуну тебя в кипящее молоко и голеньким змеице подарю. Предложу опять подруженьками до смерти быть. Воруй! Воруй, пока не передумала, и сама не своровала!