Журавлиный след

Глава 5. Змеиная сокровищница

Каждый из подлунных народов особенный, каждый имеет свои незабвенные традиции и неискоренимые слабости. Лягушки не в силах отказать поцелую, лешие набивают золотом дырявые сапоги, лисы падки на виноград и говорящий хлеб, а полудницы вероятно не в состоянии спать спокойно, зная, что у какого-нибудь обделённого почтением самовара бока не сверкают, не ослепляют.

Лис Иван был именитым виртуозом, при желании он мог отыскать удовлетворительное объяснение какому угодно скверному явлению. Но предположить, что именно задумала варварская бестия полей, у него не выходило. Впрочем, он мог уступить любой из её прихотей, подписаться на любое дрянное колдовство при условии, что разум её прояснится, что она незамедлительно утихомирит учинённую по её вине свадьбу. Но лисьим клятвам Лана предпочла самовары.

А девица-змеица тем временем точно чувствовала, где и кто в её горных палатах сидел без дела. Выползала она из-за угла зала или коморки, и, притворно-ласково, вынуждала вернуться в колею непрерывного труда. Мыл ли ты чайные чашки или же, согнувшись в три погибели, вышивал горные хребты на подоле свадебного наряда. Никто не смел сидеть без дела, никто не смел мечтать, а если кто и смел — шептали многоцветные ужи-ябеды в уши кошмары о том, что сотворит милостивая змея с неверными и ленивыми, о том, как поглотит дух, как проглотит тело.

Заря-змея явилась к Лане тогда, когда чайный сосуд довольно заиграл свечными огнями, а степная царевна выгнулась словно стебель на ветру, желая размять затёкшую спину. Суженные-старцы следовали за летавицей безмолвной свитой. Как только поползли по полу чинные тени — лис спрятался за глиняные горшки с зелёными яблоками. Зажал нос, пригнул уши, сцепил зубы, не желая попасться невесте на глаза, предусмотрительно сорвал букет солнечных сухоцветов, чтоб отбиваться-защищаться если та вдруг целоваться пожелает.

— Сестричка Ланочка, тебе не попадался славный женишок мой? — Заря плавно шествовала по мшистому полу, шелестя расписным подолом. — Такой скромный, такой стыдливый, что аж сердце от умиления замирает… Нигде хвостика его невидно. Нигде шерстка не искрится… Болит моё сердечко, когда не вижу глазок его хитрых.

Сквозь зубы повторяя детскую дразнилку про сухое тесто и женихов с невестами, Лана опрокинула толчком ноги глиняный сосуд. Яблоки покатились к ногам змеицы, туда же спотыкаясь и поскальзываясь поспешил и оборотень.

— Ну к че-че-му по-портить та-к-кой приятный по-подарок? — заикался лис Иван, протягивая летавице сухоцветный веник. — Мо-моя лю-любов к те-тебе, ца-царица, бес-смерттна-на, как эти-ти цве-веты! Прими-ми их в зна-нак мое-ей люб-б-ви-ви!

Лис был в подлинном ужасе, а Заря была в наигранном удивлении. Подхватила она пильный веник так, точно то было благоуханное пышноцветие сирени. А после закружилась вокруг лиса, заглядывала в его медовые глаза, говорила о том, как не терпится ей сплясать свадебный танец, как не терпится получить и подарить первый поцелуй и увидеть второе лисье личико.

Велела она мужам своим позаботиться о прытком возлюбленном. Показать тайные коридоры и проходы, проводить по скользким ступеням и умаслить скарбами сокровищниц, если милому вдруг тоскливо станет, если лапку подвернёт.

Обступили старцы лиса, под руки подхватили, и пусть он велел его не трогать, пусть обещал сам идти и не сбегать, вихрем белоснежных бород вынесли его прочь из поварни. А Заря подцепила носочком туфельки ковер, усмехнулась и залепетала былую песню:

— Есть ли в мире мастерица, чьи ручки умелей и сильнее, чем у моей ненаглядной сестрички? — острым коготком она пристукнула по натёртому боку самовара. — Как сияет, как блистает! Мой милый суженный с востока перепутает блеск самоварный с полнолунием. Рассудок его помутится, когда бедняге подумается, что луна упала на свадебный стол. Вот потеха, вот досада! Ланочка, я очень дорожу моим восточным суженым, он мне очень люб был когда-то. Если милый мой тронется умом и дух его развеется в пьяном дыму, не достоин он того, чтоб прах его завернули в пыльный ковёр. Ты ведь согласна, бесценная моя сестричка?

Говорила летавица о том, что нет в мире других таких ловких ручек, которые превратят истоптанный покров в отрез тончайшего шёлка. Говорила, что никто не сравнится с незабвенной Ланой в выбивании ковров. Ни одна пылинка, ни одна соринка не сумеют проскользнуть мимо её зорких глазок, ведь крохотны они всё равно что хлебная крупинка, а потому и замечают едва зримое. Замечают то, что слишком большие, слишком выразительные глаза змеицы упускают.

Сотрясалась гора, осыпался потолок, трепетали зловещие тени и пауки-людоеды в сырых углах. Но не землетрясение, не пробуждение восьмиглавого злодея переполошили пещерные чертоги. То братия суженных, то общество ряженных гордо показывают новому брату ожидающую его роскошь.

— Пустите, старцы! Пустите, деды! — умолял лис, но змеиные мужи великовозрастной волной несли его то в один зал, утопающий в лунном свете, то в другой, где цвели фиалки, чьи стебли шире берёзовых стволов. — Ой пустите! Ой молю! Ой не хочу! Ой прошу! Сейчас укушу!

— Чего такой капризный? — бил по ушам старик, чьи брови походили на совиные крылья.

— Чего такой слепой? — удивлялся старик, чья чалма упрямо спадала на глаза.

— Чего такой скупой? — грозил клюшкой, а после хватался за ноющую спину старик, походящий на сухую ветвь.

— Тремя днями ранее, когда я был вдвое моложе тебя, — рассказывал старик, чьи тяжелые веки скрывали весенний цвет глаз, — я был бунтарём более тебя, петушок, но…

— Я лис! — напомнил лис.

— Все мы были бунтарями, — продолжал старец, мудро воздевая сухую руку к ребристому потолку, — все мы любили свои густые кудри и тридцать два крепких зуба, но…

— Братец, у меня их сто два!

— А у меня семьдесят два!

— А у меня два!

— Уймитесь, чародеи! — велел старик, коренастый точно пень. — Дайте договорить братцу! Он когда-то был заклинателем лаптей и разносолов, он умеет красиво говорить!

— Говорю я, братцы, о том, что все наши красивые зубы и длинные волосы стоили того, чтоб называться змеиными мужами… Тебе решительно нечего бояться, наш новый глупый братец! У тебя ведь есть мечта? У всех у нас была мечта и все мы шли к ней, растеривая зрение и слух, румянец лиц и крепость ног. Так скажи мне, милый мой остолопушка, есть ли разница теперь или немного позже? Твой свадебный подарок — мечта, к которой ты бы добрался старцем более седым и беззубым, чем любой из нас. Так зачем так причитать?

Мужи согласно закивали, а лис Иван отрицательно мотал мордой, пересчитывая пугающе седые усы и казалось выпадающие зубы. И объясняли ему братцы-старики, и уговаривали, и угрожали, и хвалили, и журили. Всё никак перевёртыш лесной не уймётся, всё никак не поймёт, что старость тела — не беда, не проклятье.

Разве проклято великовозрастное древо? Нет, оно сравнимо божеству! Так почему бы не получить божественный почёт и ещё тысячу шапок-невидимок, сапог-скороходов, летающих ковров или скатертей-самобранок в придачу? Всем однажды придётся примерить на себя седину, всем придётся слушать плачь костей, так почему бы не продать бесполезную молодость исполняющей мечты госпоже?

Шуршит мох под ногами, журчат источники над головами, перебивают друг друга старцы, звеня связками ключей. Не знает кого слушать лис Иван, не знает на какое морщинистое лицо смотреть. Скрипит зубами, махает то лапами, то руками, браня полевую царевну. Что за причудливая страсть венценосной особы к холопству? Что за тлетворная покорность? Разве раболепствуют полудницы перед похотливыми ужами? Что за несуразица? Что за напасть?

Пока думал лис, пока предполагал и гадал распахнули старцы одну из низких дверей за которой скрывались паутинные портьеры и ослепительные горы скарбов. Драгоценные каменья, летучие корабли, шкатулки с привидениями, молодильные плоды, вещающие лесть блюдца, меха, рога, клинки стальные, серёжки золотые… Было всё то, чем торговали толстопузые торговцы на полночных базарах, было больше, чем скрывает любой из свиноподобных божков в бочонках.

Широкие колоны точно уходили в чернильную муть ночного неба — так высоки были потолки сокровищницы. Стены казались далёкой небылью сна, ведь даже очертаний их было не видать — так широки залы сокровищницы. А что до пересчёта сундуков и ларей, так любое дно морское закипит от зависти!

Зажмурился лис, прикрыл глаза хвостом. Довольно смеялись и кашляли старцы, толкая оборотня в сокровищницу. Каждого из них она поразила, каждого из них пленила, окрасив немощную старость привлекательными красками, заставила отказаться от мимолётных прелестей юных дней, которые обычно тратят на накопления подобных богатств. К чему сомнения? К чему раздумья, когда подгорная хозяйка спрячет за пазуху, укроет от ветров жестокосердного к мелким чародейчикам мира?

Велели старцы новому братцу брать всё что душе его скупой угодно. Все эти бесценные безделушки принадлежат их милой змейке, их женушке, а значит и им тоже, а лис теперь их брат — значит и ему в сокровищницу двери открыты. Пускай набивает ненасытные карманы, пускай пудрит усы золотой пыльцой!

Ходит, разглядывает, слабеет духом лис Иван перед богатствами несметными, перед скарбами волшебными. Глаза его разбегаются, а пальцы так и ноют, желая поникнуть под тяжестью увенчанных дымчатыми каменьями колец. Узор ковров манит в тканные дали, звенят люстры хрустальные, алеют плащи торжественные, звенят грозди медных колокольчиков…

Ух, упрятать бы всё в шапку и сапожки! Упрятать и унести туда, где никто не спросит откуда у бездомного перевёртыша царские богатства. Но хитёр лис Иван, умеет вить верёвки из девиц и стариков, а потому поспешил притвориться скромником. Хоть слюни у него родниками текли, а руки, как у пьяницы могильного дрожали, но он заставил себя взять лишь один клубок красных нитей.

— Я возьму эти ниточки, — точно робкое дитя, лис смущённо подцепил когтём клубок.

— К чему тебе такая бестолковщина? — не понимали старцы.

— Взвали на спину ковёр, что в небе уток обгоняет! — велел старик, чьи когти остры словно серпы полудницы.

— Спрячь в кармане дюжину огнив, которые призывают красных собак! — воздевал палец старик, чьи завитые усы походили на пару лопнувших струн.

— Надень по локти браслетов, что землю надвое разрывают! — велел старик, чей золотой оскал ослеплял будто пылающий лес.

— Нет-нет. Нет-нет. Что вы, братцы? Зачем же вы, братцы? Я вышью этими нитями цветы персика вокруг петельки. Мужчины должны быть загадочными и скромными. Следует скрыть утончённую красу в неприметных местах, чтоб после поразить внимательный женский взгляд. Не стоит расфуфыриваться, как поминальное дерево, братья.

— Он настоящий мудрый муж! — хлопали в ладоши старцы.

— Ох, как повезло нашей милой Заряночке-змеяночке, — смахивали слёзы.

— Я научу тебя читать сказки в звёздном свете, когда завтра твоя шерсть станет белая, как снег! — обещал старик-звездочёт.

— Я научу тебя вязать лапти, в которых можно плясать по волнам, когда завтра твои зубы станут слабыми, как ряд трухлявых пней! — обещал старик-лапотник.

— Я научу тебя подзывать лестницы и пороги, когда завтра твои ноги станут слабыми, как прогнивший мост! — обещал старик-чародей.

Радуются суженые, едва ли не рыдают, едва ли не пускаются в присядку, предвкушая грядущее торжество. Накидывают на лисьи плечи пышные шубы и расшитые десятком золотых солнц бурки. Венчают островерхими коронами и душат золотыми цепями, суют в лапы кубки из княжеских черепов, предлагая отведать дух иссохших. И радостно им, и грустно. Что за чудный хлопец скрасит милой змейке ближайшую ночь, что за чудный хлопец превратится в старого брюзгу в наступающем рассвете…

Отступил страх, очаровала возможность потонуть в нескончаемых просторах волшебных сокровищ. Страстно желалось лису Ивану открывать и закрывать таинственные сундуки и скрыни до тех пор, пока спина не треснет, пока лапы не сотрутся в кровь, а глаза не лишатся зоркости от света и сияния.

Слыхал он будто мутится разум у верных и неверных, у пригожих и безобразных, у талантливых и бездарных парней и пареньков, которые оказываются в подгорном уделе вечных пиров и свадеб. Но всё то были слабаки и недотёпы, другое дело он, другое дело прожжённый в странствиях заклинатель чернил и строк!

Он-то, несомненно, в скверном логове по собственной воле. Он-то, если пожелает его сердце вольное, в любой миг отправится в далёкий путь даже не взглянув в сторону расстроенной невесты. Так думал лис Иван, прижимая к сердцу клубок, утопая в мечтах о скором счастье и паре звонких бубенчиков в ушах.

В детские года три чародейских дочки, три родительских любимицы не редко проводили время вместе. Как горы, болота и степи ткут величественный союз стихий, так и колосковая девочка, головастик и змеёныш давным-давно водили хороводы.

Но змеица всегда, даже в самые далёкие призрачные века, была выдающейся воровкой. Будучи не тяжелей шёлковой ленты, воровала она леденцы и груши, бусинки и колечки, пряники и рукавички. Утаскивала в норку под горой, любовалась и считала. А теперь, когда, облачаясь в змеиную чешую, она заключает в кольцо горные хребты, не постесняется и чужого суженного в логове припрятать.

Не терпела её зелена девица Жабава. Не церемонилась с ней с тех пор, как исчез её, подаренный папенькой Дагон Дагонычем, венок из вербейника и рогоза. Поливала змеицу болотной водицей едва чешуйчатый хвост мелькал на банном пороге.

— Не досчитаешься веников и горячих камней, дверей и ставен после визита дорогой подружки! — говорила Жабава, прощая Лане разгромленную мыльню, но не прощая Заре украденную втихаря дырявую губку.

Не любила жабоподобная девица загадок, не любила каверз, предпочитая искреннюю ненависть любезному ехидству. Но Лана иного склада, иного подхода. У степной царевны братьев и сестёр слегка поменьше, чем у болотной сестрицы. Вероятность стать следующей полевой царицей не так уж мала, потому Лана не желала показаться матери беспечной, не желала обзаводиться врагами, ещё не приобретя полуденный престол.

Мудрая правительница не станет разводить рыночных склок из-за правого сапожка или бисерного кушака, из-за ржавого самовара или изъеденного мотыльками настенного ковра. Мудрая правительница подобна полю, а не хлипкой берёзке. Она непоколебима и величественна, она не кланяется плешивым ветрам. Плешивые ветра щекочут также, как и втоптанная пыль. Но разве станет будущая царица одаривать вниманием пыль под ногами?

Такими мыслями тешила пламя в сердце Лана, с остервенением выбивая сотый ковёр. Не вечно терпение полуденных детей, услужливость их обманчива, как обманчиво солнечное тепло, что прожжет до костей если не укрыться в тени. Вскоре свадьба, вскоре царевна Лана отыщет милого журавлика среди толпы стариков, которые сползутся, которые сбегутся вспоминать крепкие кости и зоркие глаза. И тогда даже самая непоколебимая из цариц поймёт гнев полудницы Ланы, не осудит посаженные ею семена раздора.

Суетился подгорный удел, кипели котлы и остужались вина, облачалась змеица в свадебный сарафан, но из шелка или аксамита, а из кольчужного плетения. Надевала полусапожки, чьи каблучки звонки и ловки, чьи каблучки не позволят милому-суженному вздремнуть или захмелеть. Украшались залы мятой и папоротником, черной бузиной и красной смородиной, наполнялись столы, запыхались слуги-ящерицы. Оттуда и отсюда спешили непричёсанные старики к началу торжества, нехотя оставляя милые сердцу занятия, которых ради в жертву была принесена юность.

Поставили близ змеиного престола, изголовье которого мерцает хризолитами в меди, стульчик с подушечкой для жениха. Подготовили молодильные покои и ударили в барабаны, затрубили в трубы, задёргали струны. Началась свадьба, началось веселье.

Нет дня, нет ночи, нет вчера, нет завтра в царстве подгорном. Всё единым ручьём льётся, всё от свадьбы и до свадьбы, всё от пира и до пира будто осень, будто тень кутежа — неугомонно, но лениво. А приход нового суженного подобен солнечному лучу в пасмурный полдень: всё оживает, всё расцветает, на мимолётный вздох становятся теплей сырые стены.

Вели старцы лиса Ивана, придерживали длинный подол наряда. Не сопротивлялся, не ерепенился, а будто бы предвкушал, как, облачаясь в изморозь преклонных лет, ему не придётся более плутать и выдумывать сказки, чтоб накормить худой кошель медной монеткой. Не сдерживал довольную улыбку оборотень, не смотрел под ноги, мчался в змеиные объятия. Забыл и о Лане, и о том, чьё исчезновение вынудило прибегнуть к обману, навязаться в проводники к полуденной деве, как шмель.

Укоризненный взгляд любой из полудниц способен прожечь дыру и в смертном, и в бессмертном, но лис списал жар в груди на волнение. Обмахнувшись платочком, уселся у змеиного престола, от нетерпения стал постукивать острым носочком сапожка. Лана покачала головой и отвела опаляющий взгляд.

"Презренный оборотень…" — заключила полудница.

Мечась меж столов, разливала Лана настои крепкие и сладкие, ведь никто кроме неё не имеет столь ловких ручек и неустанных ножек, никто кроме неё не сумеет преподнести угощение, не пролив ни одной медовой капли. Ведь так сказала ей Заря, нарумянивая угловатые скулы соком шиповника.

Наполняла кубки Лана и вглядывалась в лица змеиных мужей. Искала среди зелёных, синих, карих или белых точно молоко глаз те, что походят на безлунную ночь. Но не было среди олений, медведей, волков, факиров, царевичей, учёных, её милого журавля.

Среди наречий и голосов не различала дева его приятной слуху речи, а немного подумав, девица не смогла предположить, не смогла представить, что именно желал Таир. Какое из его желаний могло заставить отказаться от молодости? Что именно так страстно жаждало его влюблённое в весну сердце?

Лана не знала, не могла отыскать достойного ответа. Более того, на миг её поразило осознание того, что журавель мог таить те мысли и грёзы, которые была не в силах воплотить наследница полей. Разве не окружила она его вечным полуденным теплом? Разве не нарядила в лучшие наряды из крапивы и лопуха? Разве не угощала нежнейшими хлебами, за чьи золотые крохи сражаются смертные цари? Чего ещё могло желать его птичье сердце? Чем жаждали любоваться очи?..

Ему следовало быть искренней, следовало поделился своими светлыми мыслями с наречённой. И нареченная бы выслушала, ласково бы сжала руку, заплела бы длинные волосы в косу и украсила ромашками. А после заперла бы в амбаре на ночку или три, чтоб птичье сердце и очи радовала бы даже блёклая травка под ногами.

Прежде редко задавалась Лана вопросами. Жила припеваючи, принимала погодную ненастью, как должное, не задаваясь вопросом, что оплакивают водяные. Тушила ежегодные пожары, не думая о том, что заставляет жар-птиц сбрасывать пылающие перья на посевы.

Замер винный кувшин в её руках, испещрённые морщинами лица стариков потеряли очертания, следом исчез гул кутежа. Закружился зал, притворные воркования новобрачных обратились змеиным шипением и лисьим лаем, вздымаемые к потолку кружки в дрожащих руках точно головки ядовитых репейников, что коварно прячутся среди бесценных колосьев.

Отлаженными движениями плясали, кувыркались старцы, ударяли в бубны и чокались, разбивая рюмки. Щекотали горное чрево усталые, но усердные скоморохи в костюмах козлов и пастухов. Но пустели кубки, печалились суженные, угасал запал веселья, ничего не замечал утопающий в грёзах о сокровищнице лис-жених, теряла терпение невеста, но Лана так и продолжала исступлённо искать ответ в скудных воспоминаниях.