Журавлиный след

Глава 4. Любвеобильная змеица

Верной, щедрой подругой был Жабава Дагоновна. Всё для Ланы сделать была готова, с какими угодно царями сразиться, с какими угодного чудищами из общей чащи отпить. Но не была Жабава рада тому, что подружка, её совет отправляться на поиски суженного отвергала, а от общипанного лиса в мятом наряде приняла.

Разве это сестринство? Разве задушевное приятельство? Разве не стоит быть верной слову? Разве стоит посылать болотную царевну, как простую дворовую за иглой волшебной, чтоб после заклятия серпами разбивать?

И что с того, что не счесть у Жабавы братьев-царевичей и сестёр-царевен? И что с того, что у царя болотного Дагон Дагоныча[19] наследников и наследниц полны лужи, один краше другого?

Жабава Дагоновна царевна! Уважаемая хозяйка лучшей мыльни под луной и солнцем! Не пристало злоупотреблять её милосердием, её безмерным покровительством, а после, как ленты менять решение. Не стала терпеть полужаба-полукрасавица пренебрежение смертного царя, который приходился отцом её мужу. Обратила в гоголей серых старших братьев супруга, которые посмели посмеяться над пышностью её стана. Не станет и с лгуженькой-подруженькой цацкаться.

Ивовым веником гнала Жабава прочь и таинственного лиса Ивана, и непостоянную полудницу Лану. Распрощалась навсегда и велела навестить её через недельку другую, когда их лица и морды перестанут вызывать желание совершить обряд удушения.

Лана поклялась Жабаве, что не успеет та обучить своих лягушек чинные хороводы водить, как она вернётся. Всего-то проведает общую знакомую и воротится с суженным за пазухой. И тогда Лана вместе с женихом своим станет нежиться в лучших парильнях всего Лебяжьего края, прославляя и красу, и щедрость зелёной девцы!

Но мыльная хозяйка всё рано была недовольна, ведь лягушки её не только хороводы водят праздным дням, но и присядку на зависть чинно чеканят, и на голове стоят перед гостями за нехитрую награду. Ради чего заставили Жабаву метаться средь проклятого барахла, искать иглу в стоге сена? Разве у Жабавы нет других дел? Разве не хозяйка она? Немного подумав, сняла передник и протянула Лане.

— К общей знакомой путь держишь? Не к змеице ли часом? К ней родимой, к ней подколодной. Без этого, у неё тебе никуда.

— Полевая царевна больше не ломкая соломинка! — теперь уже злилась Лана. — Она не будет прислуживать змеям! Она никому не будет прислуживать! — воскликнула дева, выхватив передник.

Заочно причисляя себя к великим мудрецам, лис Иван не встревал в девичьи споры. Однако, вырвав у любопытной сороки пёрышко, кое-что скоро записал в небольшую мятую книжечку.

Не приходилось прежде царственной Лане странствовать дальше родных посевов или русалочьих лесов. Но шаг её был столь уверен, а взгляд решителен, что лис Иван мог поклясться, будто степная царевна к прелюбодействующим змеям ходит, как воду баламутить, как заключать хитрые договора с пьянствующими кротами. Сам он странствовал больше, чем на свете жил. Ведь ещё его достопочтенная матушка, лживая лисица, бродила от царства к царству так, что беднягу Ивана в утробе мутило.

Не подумала степная девица о том, чтоб предупредить мать об отлучке, ведь не собиралась задерживаться под сенью чужих крыш и крон слишком долго. Да и не представляла Лана, чтоб занятая царица отыскала лишнюю минутку, чтоб среди десятка дочерей, чьи косы напоминают связки золотых снопов, заметила отсутствие одной.

Разве замечает жнец среди поля покосившийся колос? Разве не перешагнула Лана возраст в несколько веков? Разве не прочно держат её руки смертоносные серпы? За неё ли беспокоиться? За неё ли переживать? По её ли следу матушке бежать?

Плыли мимо дворцы божеств и капища мудрецов, землянки кроликов-чародеев и терема призрачных девиц, пещеры красавцев ослепительных и водоёмы ластоногих торгашей. Весело шагала Лана впереди лиса. Рассказывала о приятелях и знакомых, что прятались за кустами или под горой, вили гнёзда в берёзовых кронах или у корней вяза.

Широк её шаг, пряма спина, полны карманы золотых семян. Просыплются случайно — наполнятся закрома мышей и куропаток царским кладом, явятся на блеск скупцы и скупердяи, чтоб развести золотоносный огородик под окошком покоев.

Изредка лис отваживался напомнить, что его наняли провожатым, а не слушателем. Но стоило лязгнуть паре серпов, как он вмиг находил полевые байками крайне любопытными и поэтическими. Выуживал из них мораль и назидательную мудрость, которая ценна, как сад молодильных яблок.

С одной стороны лис Иван сам был словоохотлив и красноречив, а потому иные рассказчики казались ему бесстыдными соперниками и соперницами. Но прибегнув к чарам размышлений, он пришел к выводу, что пустословие девицы — к лисьему счастью.

Не будь она болтуньей, а будь хитрой, как сова — непременно бы нашептала пару колдовских словечек, воспользовалась слабостью рыжего маэстро, узнала бы много любопытного. Узнала бы то, что стоит скрыть в таинственном молчании до поры, до времени, а лучше навсегда… Жизненная тропа Ивана поинтересней всяких басен. Не мало смертных было в восторге от его приключений, не раз, шествуя из одного селища в другое, из одного расписного терема в другой, лис Иван чужими устами красовался перед девицами и хлопцами, перед детьми и стариками. Разве захочется разбрасываться нелепыми выдумками, когда за пазухой есть собственная сказка?

Чародейский и путь лежал к змеиной пещере, туда где не смолкала музыка, не гасли свечи и не остывали яства на столе. Путь их лежал логову, где Лана давным-давно посеяла частичку колдовского детства, но забыла, как следует полить.

Приближались морозы, пышноцветные поля сменялись тенистыми чащами, а следом шли болота, цветники и кустарники, притворяющиеся берёзами мавки и впадающие в спячку лешие. Одинокие печи предлагали угоститься пирожком, а взамен отдать правый глаз, молочные реки предлагали отхлебнуть глоточек, а взамен отдать третье правое ребро, избы с маниакальными полупряхами-полупаучихами желали сорвать с лиса Ивана кафтанчик, чтоб поглядеть как добротно на нём рубашка сита. Отбивала его Лана, в прях камнями бросала, печи пинала, реки баламутила, не желая, чтоб кто-то кроме неё погубил скверного чужестранца.

Наконец земля обратилась каменистым морем, позволив лису и деве ступить на горный порог.

Обуреваемая страстью Лана не спала и не уставала, ягодкой угощалась, а после силами наполнялась. Но лису Ивану натирали алые сапожки, слишком туго был затянут кушак, нахально свистели в уши ветра грязника[20], а десяток говорливых щук не утоляли голод. А когда вдали замерцали весёлые огни в глазах-пещерах, когда заскользили каблучки на влажных камнях — скинул он обувку, ослабил пояс, позабыв о щегольских причудах, подобно бывалому страннику опёрся на палку. Ну и пусть ударил он мордой в грязь перед царевной. Царевна-то сама и не царевна будто, а странствующая ведьма.

— Чего такой нежный? — не понимала Лана. — Мы едва вышли за порог, а ты будто гриб иссыхаешь.

— Там, откуда я родом, твой порог — всё равно, что неблизкая провинция, — оттягивал лис Иван тугой воротничок. — Там откуда я родом лисы завязают знакомства с упырями, а после те, вприпрыжку, относят их хоть на край света, хоть в постоялый двор. Там, откуда…

— Неужто хочешь прокатиться на упыре, муфта болтливая?

— Далеко ещё, радость солнца?

— Ты ведь проводник, — напомнила Лана, поднимаясь на гору легко точно гибкая рысь. — Тебе решать далеко или близко. Куда мы путь-то держим, проводник? Быть может я тебя в брачное логово тебя заманиваю, чтоб рану на сердце залечь?

— Не шути так царевна, а то лисы влюбчивы, как лягашута.

— Царевны не шутят, бродяга. Так куда ты меня ведёшь, колдун?

— Моё искусство мышления позволило выяснить из подслушанного в банях, что если и есть в ближайших землям существо падкое на чужих суженных — то им не может быть никто иной, кроме летавицы Зари. Но моё искусство мышления также позволило понять, что и ты, моя усердная последовательница, пришла к тому же выводу. У блистательного учителя не может быть блёклых учениц! Изумрудная госпожа парильней говорила о змеице, а моя милая ученица ничего не отрицала. К кому же мы можем путь держать, как не к летавице Заре? Разве может быть что-то проще?

Пока разъяснял премудрый щегол, пока загибал когтистые пальцы, перечисляя опрометчивые действия Ланы, которые превращают её из загадочной царевны в раскрытую ладонь, вдали показалась пара ветхих привратников, откинули тень выточенные в камне врата, заиграли искрами неугасаемые пламенные чаши.

В пылу цветастой речи отмахнулся лис Иван от наставленных пик, и знай себе шагает в любезно распахнутую пасть людоедского логова. Растерялись старики, озираются, пыхтят, желая сделать из нахала меховой палантин для блистательной княгини гор! Но слабы их кости, но мутны их глаза…

— Заряночка не захворала? — вопрос Ланы вынудил оставить стражников нелепую охоту. — Скажите, что пришла её… Скажите, что пришла полевая царевна Лана! Живо! Скажите, что привели ей в дар красноречивого оборотня. Будет ей сказки рассказывать, будет ей вирши слагать, чтоб спалось сладко на костях и колючках!

Умолк обескураженный лис Иван, обрадовались старцы, сняли заячьи шапки перед гостьей дорогой, раскланялись до треска в изветшалых спинах. Особо ласково обратились они к лису Ивану, как обращается мясник к злопамятному козлу. Проводили полевую царевну, особо любезно пропуская красноречивый дар вперёд, называя его «долгожданным господином, венценосным барином, счастливейшим из нареченных».

Упирался лис, требовал пояснить или намекнуть, да только не церемонясь пнула Лана его в пещеру. Бежать хотел, да только камушки кололи лапки, стёсывали когти, а Лана за ухо схватила. Разжалобить и запугать пытался, да только жалобы после запугивания не дают щедрых всходов. Намотала Лана пышный лисий хвост на кулак и велела змеиным мужам вести к доброй её сестрице летавице Заре.

Угрюмая парадная не зарождала больших надежд, но расстелившиеся за титаническими дверьми коридоры были подобны полночному небу, на чьём бархатном полотне жемчугом вышиты созвездия. Подобны полю васильков, фиалок и орошенной росой бузины. Мягок пол, как черный мох, витиеваты лестничные перила, самоцветами переливаются ступени разной высоты, благоуханием бархатцев и гвоздик напоен сырой воздух.

Но не замечал красот змеиного дворца Лис Иван, не чувствовал запахов, не видел роскоши. Обламывал когти, цепляясь за самоцветные ступени, просил обождать, просил поговорить, напоминал, что не подарок он, а проводник! Но растворялся голос его в нарастающем гамоне бубнов и шуме весёлых голосов, прерывающихся старческим кашлем.

— Лана… Ланочка! — воскликнула змеица, когда Лана показалась в зале несмолкаемого пиршества. — Сестричка! Мне говорили, что какая-то царевна в дом мой явилась. Думала, что негоже царевен встречать в столь скромных одеяньях, но это ты! Это ты, моя милая, хрупкая соломинка!

Ломились столы от яств, от неисчислимых блюд с костями, крошками, ломтями и огрызками. Ломились от опустелых сосудов любого из подлунных вин и вазами с иссохшими цветами. Гостями за столами были не красавицы и красавцы, не мастера и мастерицы, не заморские цари, не колдуны, не канатоходцы или алхимики, а седовласые деды.

Никогда прежде, ни в одной из больших провинций, не там, где круглый год цветут сливы, не там, где от солнечной сладости лопаются арбузы, лису Ивану не доводилось видеть стольких стариков разом. Будто вся ветошь Той и Этой стороны собралась в одной пещере! И теперь гудит, ворчит и наливает.

В отороченных мехами кафтанах и выцветших халатах, в колпаках, что походили на петушиный гребень, и многослойных тюрбанах, с глазами, что сливались с летним небом, и с теми, что были темнее дна морского. Оттуда и отсюда, с востока, и запада. Учёные мудрецы и простые плетельщики лаптей, лапшевары и звездочеты, королевичи и трубадуры, витязи и чародеи… Все те, кто не поскупился отдать молодость за безбедное веселье, за возможность наблюдать за звёздами с запретных вершин или просто плести лапти размером с ладью, а после пускать их по ветру.

Все они когда-то были писанными красавцами, кудри их развивались в преддверии грозы, а кожа светилась молодостью в лунном свете. Теперь вено молодая и сияющая была их жена, их милая колдунья, которая в обмен за юные года оставалась неизменно ласкова и щедра.

Не жаждал лис подобного исхода, не хотел походить на песца в свои-то распрекрасные гвека! Бывал однажды он в услужении у властолюбивого изгоя и с тех пор приходилось замалёвывать седые шерстинки на затылке, пить травяные настои перед сном, чтоб соперничал мех лисий с пламенем огня. Трепыхался, извивался, кусался, всякими бранными проклятиями бросался лис. Но едва зазвенели кольчужные монетки на подоле змеиного наряда — умолк, перестал биться точно полудохлая сельдь, стал ждать, стал наблюдать и таиться.

Поднялась змеица Заря с каменного трона, раскинула руки, двинулась навстречу к Лане, желая заключить в смертоносных объятьях. Шаг её был и не шаг вовсе, а зигзагообразное скольжение, голос её был не голос вовсе, а горное шипение. Она прикрывала полный рот клыков ладошкой, не желая преждевременно обременять наречённого облысением. Кланялись ей старцы, протягивали руки, рассказывая о достижениях в чародействе, подсчёте звёзд или плетении лаптей. Тщеславным дитём казалась Лана перед фатальной красавицей-змеицей, чьё лицо прорезали точёные скулы.

— Ты совсем позабыла бедняжечку Заряночку! — пожурила Заря Лану, позволяя ветхим мужам благоговейно взять себя под локти. — Как же так? Неужто сеять и косить мою соломенную девочку заставляют? Как славно, что ты пришла! Без тебя пир и не пир вовсе, а скучные поминки. Всё готово к пиршеству, всё готово к торжеству, но нет повода… А пир без повода разве пир? Нет, ничто иное, как горестная пьянка. Но, милая моя, ты привела нам повод… — лукавый взгляд её упал на лиса, который беспокойно прижимал уши и шептал неразборчивые заклятия, но невидимее оттого не становился.

Довольно искрились глаза змеицы, сладостно она водила раздвоенным языком по алым губам, потирала тонкие ручки, точно перед ней стоял не бродячий балабол, а сочившаяся жиром буженина.

— Ох и люб мне славненький лисёнок… Люб! Милые мужи мои, милые прислужники мои, готовьтесь к свадьбе! Доставайте скатерти белоснежные и кубки золочёные! Несите кольца обручальные, да не те, что в прошлый раз, а новые несите! Те, что выковал мой суженный-кузнец из лунного отражения в весеннем ручейке! Несите пару! Испеките пирог и калачи, достаньте вина и варенья, да не те, которыми мы лакомились на обед, а несите черничные и ежевичные!

Засуетились старцы, засуетились ящеровидные слуги. Помчались кто куда, посталкивались кто с кем, а после позабывали куда мчались, желая поскорее исполнить волю госпожи. Растворилось пьяное веселье в предвкушении ещё более незабываемого праздника. Хлопала в ладоши Заря, подгоняя усердных работников, извивалась и кружилась в причудливом танце, смущая и пугая лиса, заставляя того прятаться за спиной полевой царевны. Доводилось Ивану всяких ведьм встречать, но такая любвеобильная ведьма и в ночном кошмаре монахам не привидится.

— Ланочка! Сестричка! — теперь Заряна подхватила Лану, закружилась с ней будто с лишайным енотом, а после оттолкнув в толпу любопытных старцев, ввновь обратила внимание на лиса. — Обратись хоть на миг, мой сахарный лисёнок. Позволь поглядеть на твоё второе личико, милый суженный. Ну что за глазки… Что за носик…

— И-и т-ты бли-листа-е-ешь, как пол-лная го-горсть звёзд-д-д-д… — пробираемый ознобом отвечал лис Иван, не зная куда глядеть, не зная, как выскользнуть из змеиной хватки.

— Будет так сладко с тобой кружиться, будет так сладко тебя любить…

— Он робкий и суеверный, — Лана ударила змеицу по холодным рукам. — Не нужно его трогать до свадьбы!

— Ручки твои чудо, нечета моим, — заметила горная колдунья. — Никто в мире, ни смертный, ни бессмертный, ни колдун, ни кухарь не начистит самовар лучше милой Ланы! Ланочка, сестричка, сделай милость. Помоги мне подготовиться к свадьбе, почисть самоварчик. Без тебя мы никак не управимся! Без тебя сладкий чай станет горше цикория!

— Что в голове твоей бессовестной?! Ты что творишь, окаян… Что соизволишь творить, благословенная ученица?! — кричал, не понимал лис Иван, ворвавшись на пещерную поварню.

Исчез его рваный, измятый наряд, уступив место нарядному кафтанчику с расшитым каменьями воротником-козырем и касающимися пола рукавами. Оборотень признавал, что воротничок чудесен, что исключительно благодаря ему острый лисий ум ещё пока на положенном месте. Но не думает ли степная злодейка, что обменять молодость на воротник — не очень выгодная сделка? Лисы дельцы, лисы знают, что выгодно, а что нет. И подарить талантливого творца похотливой ехидне — верх убытка!

Велика и необъятна была горная поварня. Вяленое мясо всяких форм и со сякими пряностями обветривалось под потолком. Корзины с фруктами и овощами пленили ароматом и спелостью. Цветастые бутыли с винами, ягодными настоями и медами испещряли увешанные букетами стены витражной тенью.

Переливая, помешивая, нарезая, замешивая, заквашивая или укладывая по кухне носились разномастные повара, поварихи и поварята преимущественно ящероподобного облика. Бурление в котлах и шкворчание на сковородах занимало их внимание, не позволяя отвлечься и учтиво спровадить любопытного щегла из кухни. Потому он беспрепятственно прятал в рукава свадебного наряда копченные окорочка и дырчатые сыры. Лана нависала над пузатым самоваром, усердно натирала медные бока.

— Давай перехитрим змею, пока она нас не перехитрила! — предлагал лис Иван, не в силах признать, что явился он за Ланой только потому, что не может самостоятельно отыскать выхода из пещеры. Наложила летавица заклятие: любая из дверей ведёт в какую угодно расписную пещеру, да только не туда, где гремят полуночницы костяными бубнами, восхваляя красу холодной ночи. — Почему ты её случаешься, сокровище моё полевое?! Разве ты не царевна?!

— Я царевна… Царевна, чьи руки сильны! — напомнила Лана. — Никто лучше меня не начистит самовар. Без меня чай горше цикория… Иди готовься к свадьбе, женишок. На свадьбе твоей и встретимся.