Журавлиный след

Глава 6. Братия мужей

— Ланочка. Сестричка моя младшая, — обратилась летавица-невеста к полуднице, игриво маяча пустым кубком. — Подлей мне винца, дорогая. Подлей и мне, и мужам моим, и жениху моему. Поторопись, а то свадьба и не свадьба вовсе, а унылые поминки.

Завывали над горой предзимние ветра, ломая стебли борщевиков и лип, давным-давно померкло багряное солнце в скалистой колыбели. Умолкли, не дышали слуги и седые суженные, чувствуя, как нарастающее раздражение полуденной гостьи согревает горный камень. Словно уголь пылала Лана, обсушивая жаром стены и полы, потолки и пороги, заставляя вскипать вино в кувшине, испускать благоухающий дым сухие букеты. Сыпались искры с её кос, воспалялись глаза, закипали мысли, причиняя неведомую до этого боль, но она была безмолвна. Не кричат полудницы от боли, не воют от обиды. Они испепеляют, они уничтожают.

Как хорошо, как привольно было жить не думая, не размышляя, как чудесно было следовать за солнцем, каждый новый день проводить в незамысловатых удовольствиях сеянья и кошения. Приводило Лану в ярость неведенье, душила задетая гордость. Не милы, не любы, вдруг стали воспоминания о родных степях, о троне полевом, о винце полуденном.

Тридцать три у неё мудрых сестрицы, тридцать три у неё смышлёных братца. Отчего она должна перенять владения? Отчего она должна следовать своду царских законов? Отчего должна быть вежлива? Отчего должна выслушивать тлетворное змеиное шипение? Почему не может забросить милую подружку за кусты, как то крестьяне делают со змеями в полях?

Волновались старцы, суетились, спешили по углам расползтись, под скатертями скрыться, уберечь ветхие кости от мощи, которой непременно изольётся чародейская обида. Нет среди седовласых суженных колдуна крупнее и важнее, чем щука серая, нет смертного сильнее и смелее, чем лапотник с ловкими руками. Не им с полудницами бороться, не им змеицу перебивать.

— Не беспокойтесь, милые, не бойтесь, не бегите. Непривычен подгорный воздух полуденному детищу, — успокаивала Заря мужей-гостей, позволяя лису приласкаться к своей руке. — Но как бы ни был горек подгорный воздух, как бы не была велика зависть, разве может царевна…

— Зависть?.. — Лана подняла алеющие глаза, взглянула на Зарю так, как не позволит себе ни одна будущая царица, ни одна младшая сестрица. — Чья зависть велика?..

— Милая… Дорогая моя подруженька… Послушай меня. Послушай мудрую, добрую змеицу. Мне так жаль, что твоя свадебка сорвалась, что жених твой растворился ещё до того, как надела ты ему колечко обручальное, ещё до того, как вы косы друг другу расплели. Мне так стыдно, мне так жаль… Мои закрома и залы полны суженных, сердце необъятно, а эхо свадебных гимнов не смолкает. Но ты, милая моя, бедная, несчастная моя соломинка, не сумела взять в мужья и хромого журавля. Мне так стыдно, мне так жаль!

Заря метнулась к полуднице. Закружилась вокруг, залепетала, не то смеясь, не то рыдая, жалостливые речи, за что и получила винным кувшином по голове. После ногой по колену, а после у глаза её замерло серповидное лезвие.

Вскричали, ужаснулись старцы, обратились хаосом. Слабонервные лишились чувств, слабозрячие просили рассказать о том, что происходит, слабослышащие прислушивались, кто-то принюхивался, кто-то читал, кто-то чихал, кто-то дремал, а кто-то дух испускал.

Растерялась змеица, хваталась то за голову, то за колено, то поглядывала на отражение в серповидном лезвии. На многих подсолнечных полях потерянные ею чешуйки пустили побеги. Много веков она уносила в подгорный удел смертных и бессмертных юношей, много веков оставляла обворованных невест собирать мозаику из осколков разбитых сердец. Из проклятий, что летели ей вслед можно составить тысячу отворотных песен, но никто и никогда прежде не разбивал о её увинченную грозовыми тучами голову глиный горшок… Будь то хоть ваза фарфоровая из страны, где нечисть возносится, было бы не так больно, не так прискорбно.

— Руки царевны Ланы очень сильны, — напомнила девица-полудница, приближая серп к жемчужному личику Зари. — Они никогда ничего не роняли, никогда не пропускали ни единой пылинки, никогда не проливали ни единой капли, никогда не выпускали этот серп. Разве обладательница таких дивных ручек может завидовать ленивой упырихе? Разве может?!

— Ланочка… Сестричка… — обрастала чешуёй, а после вновь приобретала гладкость кожи змеица, то хмурилась, то улыбалась, не в силах вспомнить, когда забавная соломинка обернулась хтонической беленой. Забавна была Лана, как первые лучики весны, как нарисованные на снегу ветви ручейков. Разве недалёкие призраки Солнца способны опалить ту, которую породили корни гор? — Что ты такое говоришь, милая моя сестричка?

— Где мой суженный? Где журавель? Говори или я сделаю из твоей чешуи занавес в свои покои! Говори или занавес из змеиной чешуи украсит весь полуденный дворец, станет водить хороводы с лунными зайчиками! Ты унесла моего суженого, проклятущая?! Ты унесла милого, перечница подгорная?! — Лана указала в сторону перепуганных, но тем не менее кране любопытствующих стариков: — Среди этой рухляди его нет. Где ты его прячешь?!

Змеи игривы, змеи влюбчивы: донесёт услужливый ужик слух о милом личике, о звонком смехе — мчатся летавцы и летавицы по следу красавиц и красавцев. Могла ли Заря признаться, что хотела, да не успела подарить журавлю преждевременную седину? Могла ли поведать о том, что кто-то иной опередил её, закружив, исколов глаза морозцем у полуденного дворца? Могла ли она поделиться неудавшейся шуткой и надеяться, что Лана испепелится от смеха?

Хохотала змеица несколькими ночами ранее, когда желтые ужики принесли добрую весть о похищенном женихе. Хохотали её суженные в унисон, не вдаваясь в причины веселья. Экая неудачница, экая раззява, ещё и чин царевны носит, ещё и в царицы полевые метит. Вот уж смех, вот уж басня!

Льстило Заре, что на неё подумала недалёкая Лана, но забавляло то, что посчитала своей соперницей. Не воюют равные по красоте и величию созвездиям чародеи с полевыми колдунами-жнецами, чьи чудеса заключаются в плюгавом земледелии.

— Милая моя сестричка, — Заря сложила руки за спиной, выпрямилась точно берёзка, улыбнулась словно голубка, заговорила тепло, как ясное утро после самозабвенной бури. — Я была в обиде за то, что ты меня не позвала на свадебку, но я старше, я мудрей. Я и слова не проронила, а ты теперь меня обижаешь такими злыми словами. Как можно, сестричка? Разве ты не слышишь, как крошатся горные вершины? Это сердечко твоей подруженьки разрывается!

Молчала Лана, но глаза её обращались закатным солнцем, а корнеподобные пальцы прочнее сжимали раскалённые рукояти. Она не слышала, она не жалела о сказанных словах. Она теряла бдительность, напрочь забывая, что сила её кроется в полудне, что в чужом сыром угодье она из всепоглощающего пламени обратится сворой угольков.

— Я отдам тебе любого из моих милых, моя полевая сестричка, — продолжала змеица, напуская изворотливые чары, призывая сторожевые тени, которые тут же замаячили по углам и щелям в образе аспидов. — Хочешь воробушка? Теперь он почти всегда спит, но когда-то был именитым льстецом. Он будет говорить, что ты красива, умна и всемогуща день и ночь, ночь и день пока ты не скормишь его бурьянам. Или может хочешь ворона? Он станет кашлять и кряхтеть, станет называть тебя дурёхой и пугалом, но он не врунишка-воробьишка. Давай закончим свадебку мою с лисёнком и я, как старшая сестрица, окажу тебе услугу. Вместе мы отыщем журавля. Да хоть сейчас отыщем… Эй, милые мои, эй верные мои, кто что слышал, кто что знает — расскажите-поделитесь!

Стали рассказывать мужи, стали выступать по очереди и все наперебой. Говорили о том, кто что видел, кто что слышал, кто что помнил. Один говорил о том, как трезвон ветра ему рассказал о крестьянах, что сажали хлеб в мире, где петухи призывают солнце богомерзкими воплями. Другой поведал о том, как шелест иван-чая поделился тем, как крестьяне собирали хлеб в мире, где вурдалаки нуждаются в приглашении. Один красноречиво излагал басни о упавших звёздах, его перебивал другой, что делился увиденным рецептом пирога.

Загудели, задрожали стены от сотни хриплых и ещё не успевших потерять звонкость молодости голосов, сливались в единый всюду проникающий звук. Ветхой вереницей проносились старцы перед глазами полудницы. Кружили голову, туманили рассудок, пугали, завывали, лгали и кричали.

— Я видел небо перед грозой!

— Я видел туманы над болотами!

— Я видел улетающих на юг уток-перевёртышей!

— Я видел северных ветров!

— Я видел Великого Кура! Он нёс в лапах царевича!

— Я видел, как бурая медведица тащила в берлогу свеженького жениха!

— Я видел стаю жирных хорей[21],что топтали поутру траву!

— Я видел хлюпающихся в воде карасей!

— Я видел поющих на дубах котов!

Не знала Лана в какую сторону обернуться, к какому из голосов прислушаться, в чьих рассказах искать журавлиный след. Мельтешила, разрывалась, велела старцам умолкнуть, приказывала говорить по одному и только о журавлях, а не о карасях или котах. Отвлекли её змеиные мужи, позволив милой-ненаглядной отстраниться от полуденного лезвия, увиться чешуйчатым узором, которое прочнее заговорённой кольчуги. Такую лезвиями не взять, сквозь такую страху не пробиться!

Обернувшись исполинской змеёй, откинув сумрачную тень, тут же отшвырнула летавица полудницу колючим хвостом в сторону медного престола. Разметала столы и скамьи, праздничные букеты и свадебные стяги, мужей-чародеев и слуг-ящеров. Лишь раз доводилось мшистому покрову и паутинной ветоши наблюдать, как беснуется хозяйка. Давным-давно, тогда, когда красавицу отверг малолетний куриный пастух. Тогда, когда нахальный мальчишка в безразмерной шубе с лисьим воротником бросил в неё золотое яичко, веля проваливать из курятника.

Извивалось, кольцевалось гибкое тело подгорной ведьмы. Скрежетали чешуйки, отбрасывая звёздные искры. Успокаивали её старцы, успокаивали её деды, предлагая спелого винограду и копченых мышей. Приходила в себя Лана, прикладывала к ушибленному лбу рукоятку серпа, отчаянно желала напитаться солнечного света, услышать шелест трав, которые вмиг напоят силой, которые вмиг избавят от скорбей и обид.

Глазел на неё лис Иван, не зная то ли добить золотым подносом и выслужиться перед будущей женой, то ли на всякий случай не обзаводиться смутными долгами на будущие жизни. Пока размышлял, пока гадал рассудительный оборотень, подхватила его полудница точно тугой сноп и помчалась, размахивая серпом.

Отшатывались великовозрастные суженые, заслонили исполинскую суженую, опасаясь, что ненароком угодит одичалая полуденная гостья прямиком змейке в рубиновый глазок. Пускай бежит! Пускай упрямо мчится! Каждый камушек горы возрос на звёздных чарах, каждый нелепый булыжник опьянел от их белого света! Все они откликаются на зов той, что рождается в прахе небесных светил, на зов той, в чьих жилах вместо крови клубится сапфирный смог!

Призовёт летавица-хозяйка — выскользнут из углов красные муравьи размером с бродячую собаку, призовёт и обратятся вихри паутины прожорливыми сетями, ступени бездонными провалами, а периллы ядовитыми языками, что утянут в пасть горы. Столетия вредоносного приятельства кое-чему научили Лану, потому начинённые опасностями коридоры были ей знакомы. Хотела Лана наколдовать хтонические корни ржи, но не пробиться им сквозь каменную твердь. Хотела раскалить серпы до жара, но остужала их пещерная прохлада.

Легка и проворна Лана, как лесная ласка, как степная крыса, но теперь не в её силах призвать отряд кротов, которые сразятся с муравьями. Однако, всё также в её силах пробежаться по усикам и паутинкам, как в родных краях она в шутку бегала, едва касаясь головок золотившихся колосьев.

Летели в след ей кубки и тарелки, камни, валенки, лапти, туфли, стулья, призраки некогда умелых чар и высокопарные проклятия — то старцы мстили за жену. Вздрагивала земля, крошились ступени, срывалась с потолка бахрома остроконечных камней — то неслась змеица, снося и ломая всё на пути.

— Милая моя невестушка! Братья мои волшебники! Спасите! — вопил лис, не желая смахнуть пелену колдовского забвения, не желая расставаться со змеиной сокровищницей, жалея, что успел прихватить с собой лишь жалкий клубок ниток. — Ой пусти, чудовище полевое! Ой пусти, злодейка кровожадная! Спасите, братья! Уберегите, чародеи!

Кусался лис, вырывался, но теперь не желала делиться, не желала уступать Лана Заре даже такую обузу, как щеголеватый оборотень. Рвалась навстречу далёким отблескам пустынной ночи, рассекала цепкие щупальца пещерных сторожей, спотыкалась и задыхалась от грибной сырости, чувствуя змеиное дыхание за спиной.

"К русалкам! К русалкам!" — мысленно вопила Лана, точно речные подружки отзовутся, окружат спасительным хороводом.

Русалочья родина там, где разливается река, где благоухают незабудки, а на кувшинках играют грозовые дожди. Русалочья родина — благословенное место, куда не посмеет отбросить тень змеица, не посмеет ступить из страха перед звонкоголосыми шутницами-речницами, которые ласковым словечком, озорным взглядом заставят любого из верных стариков позабыть о щедрой покровительнице. Заставят вплести речные травы в кудри, нахлебаться студёной водицы и петь песни до тех пор, пока брюхо не лопнет, до тех пор, пока голос не оцарапает горло горьким песком.

У русалочьих берегов отыщется защита, там, где цапли благословили ивовые ветви и камышовые рощи, приняв в жертву пару жирненьких лягушек. Рокот волн и песнь совы нашепчут верное решения, укажут путь запутавшейся дочери полудня.