Журавлиный след

Глава 21. Суд

Не думал, не гадал, но в итоге, по решению непредвзятого суда, во сём оказала виноват неприметный лис Иван. Или лис Ван? Иностранец, имена кривящий, царевен обманывающий, добросовестных журавлей терзающий, поперёк горла самой Судьбе ставший… Много дурных и зловещих слов о себе услышал оборотень на подлунном суде, много нового узнал, много старого признал. Было о чём ему подумать, было о чём песенку сочинить.

Ну и зрелище, ну и сборище! На самой пёстрой из дивных ярмарок не повстречать стольких бессмертных чудотворцев, столько ведьм саблезубых, столько старцев криводушных. Не каждый день Север с Востоком, Зима с Летом, равнина с порой года судятся. Со всех сторон, со всех земель, со всех царств чудища-волшебники явились. Нарядились так броско и богато, точно парад-маскарад их ожидал, а не заунылое заседание обвиняемых и потерпевших, присяжных и палачей.

Блестело, сверкало общество волшебное, болтали, обсуждали, предполагали, поражались… Ни на одном представлении, ни на одной из сказок рифмованных за сотни лет не удалось Вану-Ивану собрать столь щедрую на внимание публику. Вот уж триумф… Вот уж везение…

Не думал, не гадал, не был убеждён в своей праведности оборотень вероломный, но и не предполагал, что смертник, что злодей он, который поля и Зиму рассорить решил. Если бы прежде знал Ван-Иван, что является таким отъявленным подлецом и негодяем — не стал бы хитрости плести, а попросту мир бы захватил и тираном красивым стал. А теперь видать придётся лишиться не только журавля и полудниицы, но и последнего хвоста.

После того, как утихомирили мужи разбойнего приказа полевую деву и Хозяина, после того, как растащили джинов и прислужников зимы, после того, как запихнули в мешок и журавля, и лиса, после того, как заковали в цепи и Вавилу, и кура его, и царевича — было назначено судебное заседание. Уж давно трещит и Та, и Эта сторона из-за неразберихи чародейской, из-за сплетен досужих. Всякому поглазеть на колдуний-соперниц и призового птаха хочется, узнать, чем окончится расстроенная свадьба, чем вознаградят похитительницу отчаянную.

Хотелось служивым поскорее загадку разрешить, да по теремам, зачарованным, разойтись. Но сами того не зная, усердием своим, всколыхнули они дно проклятой трясины. Одно дело — судить воровку женихов, другое — обвинять важную волшебницу. Не скоро в терема предстоит вернуться, не скоро нужный ответ для загадки отыщется.

На суд меж Зимой и Летом видимо-невидимо царей-цариц, князей-княгинь из всяких колдовских провинций и столиц прибыло. Ведь не каждый день, не каждый век по одну сторону царевна полей, а по другую преемница Зимы с чинно склонёнными головами ожидают приговора. И царевну жаль, и преемницу осуждать негоже. И Зима сильна, и поля важны. И всё из-за проходимца перелётного, чтоб его в полях снегами замело!

Спорили, судачили жердяи, домовые, кикиморы, боровички, луговички, матохи[41], змеица и все её мужи, сонные медведи, что бормочут молитвы по Медведице, и все те, кто толпился в несокрушимом дворце Правосудия меж зимой и летом, осенью и весной, прошлым и будущем, Той и Этой стороной. Одни из духов предрекали казнь полудницы за дебош, за беспорядок в чужих владениях. Иные предполагали, что изгонят Хозяйку за воровство, за прелюбодеяние и тайны. Одним Зима люба, иным степи по сердцу.

Не протиснуться во дворце Правосудия: полудники и полудницы по левую сторону, морозники и морозницы по правую. Галдят, бранятся полевые колдуны, размахивают косами и серпами так, что искры во все стороны летят. Молчат, хмурятся поклонники Зимы, сея вокруг снежные хороводы. Пламенные взгляды тех, леденящие взоры других слепо устремлялись на судью, который восседал на свитом из дубовых корней престоле.

По левую сторону — Царица Полудня в плаще из злата, в венце из вершков колосьев. Коса вместо посоха, жар ненависти вместо скромности, вместо тревоги за дочь, которая подобно горбуну уронила голову на грудь.

По правую сторону во всей своей красе предстала госпожа Зима. Белы её глаза в и радости, и в горе. Не прочесть с лица её ни дум, ни чувств. Как горные хребты остры её черты, как морозный день пронзителен голос, пряма её спина под покровом кольчужного плаща, горда её голова под тяжестью хрусталя и диамантов.

Лихой бедой обернутся разногласия меж Зимой и Полевой Царицей. Обе матери, обе госпожи явились будто сон прекрасный, будто лихорадка смертоносная, чтоб защитить дочерей. Каждая на своём стоит, каждая проклятья в рукаве прячет. Осторожным нужно быть со словами и выводами, не задеть ни одну из двух сторон.

Представители любого из коловорота года предвзяты по отношению к Зиме, представители чародейских народов недолюбливают богатых и воинствующих детей полудня. Мало кто в подлунном мире обладает достаточной мудростью, мало кто на выдумки горазд — много чего у солдат отставных, у падчериц по лесам шныряющим подслушивают. Умеют колдуны и чародеи обращать ночь в день, день в ночь, но отыскать правдоподобное оправдание не каждому под силу. А потому на суд позвали одного из тех, кто имеет лишь косвенное отношение к луне и чудотворству, того, чьё мастерство выдумок достойно особого почтения.

Судьёй предстал обладатель особой мудрости — Иван-царевич, который по рождению был смертным мужем из мира дня, а по призванию суженым Жабавы Дагоновны в чью мыльню однажды угодила его стрела везучая. Недолговечен Иван-царевич, не желает прибегать к чудодейственным настойкам и яблокам молодильным, но исключительны его мысли, полна голова неподражаемых дум, которые, как клубочек дивный, отыщут выход из любой скверной западни. Но важнее прочего то, что не опаляются его руки, коснувшись серебра. И судья он, и палач, и кто угодно, лишь бы в мыльне не сидеть, лишь бы лягушек не считать.

Черный охабень[42] на нём с узором из белых жабок, бобровая шапка с камышом, как с пёрышком. Страстен он, любопытен, несколько суетлив и неугомонен, как жернова. Нигде ему на болотах милой Жабавочки солнышком побаловаться, некогда в мире чародейском напустить человеческий вид.

Надел Иван-судья очки в золотой оправе и заграничный паричок, кивнул каждому из колдунов с лицами пней и корней, уселся на престол Правдивый, церемонно взмахнул рукой, позволяя начать торжественный совет. Умолкли полудники и полудницы, затрещали, заскрежетали морозники и морозницы, забулькали, заквакали водяные и речные. Давненько суеты подобной не случалось, давненько законно никто дела не решал, а всё самосудами баловались.

Посмотрел Иван-царевич влево — смерть от жара и пожара. Посмотрел вправо — заморозят до костей. Одно неверное словечко, один нахальный взгляд — прощай язык, прощайте глазки. Ух, как интересно! Ух, как увлекательно! Не сумел он от брака когда-то увернуться, но с тех пор его искусство избегания излишней тяжкой ответственности заметно отточилось.

Первыми по обычаю выступали представители разбойнего приказа. Трудно вынудить тех достойных чародеев-преследователей действовать, но коль раскрутят их, как трещотку — трудно будет остановить. Важно зачитали мужи в алом высокопарную былину о том, как изловили они похитительницу женихов, нарушительницу чужих границ, сомнительного чужеземца, отыскали похищенную птицу, а также заковали в цепи злого человека, безумного человека и обращённого человека. Три брата с Той стороны, которые рыскали по зимнему саду, да водицу живую искали. Немыслимый улов! Невообразимое усердие!

— Ничего не скажешь, — заметил Иван-судья, грозно складывая руки на груди. — И впрямь улов богатый. Похвально, судари.

Так и должен говорить непредвзятый судья, небрежно отзываться о всех причастных к делу. И о высших, и о низших выражаться без сопереживания и сочувствия, чтоб не показалось будто мил ему мороз или полдень. Стоило начать издалека, стоило увести внимание от распрей меж севером и степью.

Продолжили мужи важные вещать о том, как при помощи чар следственных удалось им узнать, что чёрный кур и не кур вовсе, а царевич несколько проклятый; царевич-свистун — царевич, только малость сумасшедший; Вавила — не колдун великий, но и не человек простой. Диковинный грешник, малость опасный, безумнее умалишенного, заколдованнее проклятого. Надобно его безжалостно уму-разуму научить, чтоб почитал старших, не воровал и не совался куда не зовут.

Обратились мужи служивые в ведомства чародейские, да разослали весточки во все края подземные, наземные, подводные и чужеродные. Откликнулись на их зов колдуны востока, чьи силуэты тонут в ослепительном блеске поднебесных дворцов и храмов. Откликнулись и поведали о том, что известен им задержанный лис. Чужеземец — врун исключительный и дерзкий, посмел имена себе менять! В краю, где каждой пылинке приписан учёт, а каждой соринке присвоен чин жил себе формально поэтствующий лис из ведомства искусств. Давно разыскивают его чиновники, из чьих пастей вырывается пламя, за неуплату налогов. В стране, где вооружённые мартышки выступают против небожителей, Ваном звался лис, а здесь Иваном благородным назвался. Вот уж лицемер, вот уж перебежчик! Надобно его сурово наказать, чтоб более не показывал рыжего хвоста на снегу Лебяжьего края!

Хотели мужи пересказать и зловредную басню о полуднице, Хозяйке и журавле, но красноречивым взмахом руки велел судья остановиться, и вместо опасных слов приказал привести Вавилу, его кура и его царевича. Не следует спешить, следует быть внимательным и искать скрытые смысли и мотивы, а не опираться на призрачные сплетни. Следует быть гостеприимными, и не заставлять гостей долго казни ожидать. Следует начать с меньших зол.

— В чём виновен кур? — спросил судья, обращаясь к Вавиле, когда того, закованного в цепи, усадили меж куром его и царевичем. — Отчего, Вавила грешный, ты явился на Эту сторону и братьев своих несчастных, как телят притащил? Отчего тебе, дитя полусмертное, не сиделось среди людских сердец? Отчего наврал почтенному чужеземцу Вихрекруту? Для чего водица живая тебе понадобилась?

Промолчал бы Вавила, как всегда помалкивал, косо поглядел бы, как всегда поглядывал, отрубил бы пальчик или глазик вырвал, чтоб неповадно было вопросы задавать. Но много чародеев над душенькой его нависло: пыхтят, слюнями обливают, не догадываясь, что сам он нечисть похуже их будет. Хоть чуть приятней в кругу колдунов и ведьм находиться, но всё же радости не доставляет, когда колдуны и ведьмы пялятся, как на лакомый пирожок.

Братьев Вавиле более не расколдовать, резню государственную не учинить, папаню громогласно не свергнуть, тираном не прослыть… Не далёк час, когда и его самого, и братьев его на пироги порубят. Отчего теперь врать да выдумывать, коль все мечты светлые сквозь пальцы пропустили?

Хотел Вавила, когда братьев замордует и венец царский примерит, запугать верноподданных своих правдой о младших сыновьях, которые редко простыми хлопцами на свет появляются. Хотел разнести весть-молву о дивном народе третьих, вынудить добропорядочных отчимов и мачех содрогаться. Однако выслушать тронутого куровода предстояло чинным людоедам-кровопийцам.