Журавлиный след

Глава 3. Жених в ледяном плену

Нет разницы между уделами вечнозелёными и вечноснежными, ведь в любом из них женихов похищали с завидной периодичностью. Но все те содрогатели девичьих сердец были любезно околдованы зельями забвений. Все они трагично помалкивали, когда кто-то интересовался их историями, бесстыдными подробностями их пребывания в плену.

Те из немногих болтливых суженых вещали о кандалах и подвалах, о ядах на завтрак и пощёчинах на ужин. Журавель Таир много государств видал, со многими смертными и бессмертными говорил, услышанные сказки вместо лент вплетены в его волосы. И о похищенных женихах он слыхал, похищенных женихов он жалел, оплакивал их незавидную участь в пьесах и песнях, не предполагая, что однажды окажется нам месте тех несчастных.

Однако, не плесневые стены подземелья окружали кочующего колдуна. Не отяжеляли его запястья ржавые кандалы. Яд на завтрак так и не подали. Вопреки богатым сведеньям, Таир был вынужден лежать на пуховых перинах и вспоминать неугомонную чреду событий, которая опутывала его жизнь с тех пор, как чёрт Хитросплетений дёрнул искупаться нагишом.

Старшие братья нередко рассказывали Таиру истории дядюшек и дедушек, друзей и приятелей у которых девицы похищали одежды, тем самым вынуждая вступить в брак. Но всё то были смертные девы, которые ничего кроме верности до гроба предложить не могут. Его же одежду похитила царственная особа, с ослепительным приданным в виде неиссякаемых посевов чистого золота. Удивительная волшебница, чьё чаровство заключалось в умении плести смертоносное кружево перегрева.

Таир не знал радоваться ему или горевать, ведь не сочинили ещё сказки о счастливых брачных союзах меж земными и воздушными чародеями.

Белое солнце призрачными лучами пронзало светлый зал. Таир наблюдал за раскачивавшейся бахромой, прислушивался к скрежету сквозняков, думая о том, что не было холодное место похоже ни на один дворец, хижину, лесную поляну или шатёр бродячей труппы, где он имел привычку открывать глаза. В воспоминаниях восставали залы полевого дворца, освещённого сотней огней.

В тот торжественный вечер бугристые полы были устелены сухими травами, а крыша походила на дно соломенной корзины. В тот листопадный вечер, когда грибные дожди неугомонно моросят, полудницы и полудники так яростно водили хороводы, так громко топали ногами и высоко прыгали! Привыкший к неспешным поклонам и грациозным взмахам крыльев Таир едва не переломал ноги, едва не выкрутил руки, когда невеста внезапно выхватила его из кружащей толпы. Закрутила, завертела, прижала к себе, а после вновь оттолкнула!

Светлые её косы унизывали золотые кольца, а алый наряд, чьи пышные рукава увивала янтарная вышивка, широким колоколом укрывал крепкую фигуру. Лана была ослепительна. Не в поэтическом, не в возвышенном понимании, а в самом прямом. Таир отводил взгляд не из-за робости юношеской. Он жмурился так, словно после долгого сна солнышко, раскалённое увидал, едва царевна полудня вновь оказывалась в поле его зрения.

Алыми и желтыми огнями мерцал степной дворец. Бубны, флейты, колёсные лиры и басетли гудели так громко и всеразрушающее, что журавель не был уверен празднует полуденный народ свадьбу возлюбленной царевны или же готовится к войне против зловредных колдунов.

Возглавляла сардоническое пиршество степная царица или же барыня полудня. В её сторону кочевой птах не то что жмуриться, глядеть не смел, чинно склонял голову едвали не до самого пола. Ведь в свете собственной матери свете Лана могла показаться робкой ромашкой, хрупкой синичкой или россыпью кружащих лепестков садового деревца. Пугающе высокая, царица взирала на детей своих и слуг, на гостей, торговцев, скоморохов и особенно на дочь и её жениха.

Таир чувствовал, что хоть не препятствовала венценосная мать дочери, но ей самой избранный жених пришелся не по нраву. Неведомо откуда появился и сразу обручился. Не будь он мил с Ланой, не будь учтив и вежлив — попотчевала б великая полудница степи и поля птичьим прахом…

— В царстве я степном вольна, во дворце своём вольна, а в сердце дочери не вольна… — недовольно шептало всё её необъятное великолепие в тот безумное пиршество.

Утопая в перинах и подушках неведомой темницы Таир не был уверен гудит его голова из-за того, что лохматые бестии несли его сквозь тучи и туманы, над кронами лесов, или же оттого, что невеста кружила и вертела его, как докучливого воробья. А несколько раз, переизбытка чувств и врождённой страсти, едва не убила его об стену.

И теперь перед глазами Таира юбка её сарафана развевалась подобно воинствующему стягу. И теперь щёки его помнили, как золотые серьги давали пощечину всякий раз, когда она вновь и вновь притягивала жениха к себе.

Таир похлопал себя по лицу. Красотой и утончённостью кочевых птахов восхищается и Та, и Эта сторона. Журавлей осыпают дарами и желают прикоснуться к перу крыла на удачу и на Той, и на Этой стороне. Юный чародей любил обращённое к себе восхищение, обеспечивал им сытую жизнь, а потому не хотел его терять, не мог позволить роскошь вроде шрамов.

Нелепо верить будто что-то под луной происходит случайно. Разве оставляют ослепительные красавцы зачарованную рубашку у всех на виду? Разве позволяют многовековые чародеи похитить особую вещицу случайной прохожей будь она хоть пастушка, хоть царевна?

Не родился ещё ни под солнцем красным, ни под месяцем ясным скоморох, который наловчится вздыхать и охать более трагично, чем кочевой чародей Таир. Сотни лет усердного шлифования нехитрого таланта, и вот не только в сердце смертной девы распустились цветы обожания. Впрочем, сейчас Таир не был уверен, что мастерство вздыхания поможет распутать чудной клубок и убедить похитителя открыть врата на волю.

Таир не очнулся на дне заброшенного колодца, в паутине из цепей и кромешного мрака, а значит вполне позволительно допустить, что похититель не собирается сварить из его печени и рёбер приворотную похлёбку. Таир не очнулся от маниакального взгляда в золочённой клетке, а значит никакой полоумный поклонник не заставит его плясать день и ночь, ночь и день, пока ноги не истекут кровью.

Соорудив из подушек и одеял нечто на подобии птичьего гнезда, оборотень стал размышлять о том, где допустил ошибку, где просчитался. Он почти признал правоту заносчивого братца, который уверял будто из достоинств у Таира исключительно пригожая внешность, но никак не ум стратега, когда вдруг заскрипела исполинская дверь.

В светлые покои неуклюже протиснулся сутулый жердяй[13]. Жилистая, тонкая тварь волочила позади собственные руки, протяжно дышала, опаляя взглядом горящих пустотой глаз, двигаясь в сторону Таира.

Испугался журавель, забился, заметался, спрятался под покрывалом меховым. Мысленно клялся больше никогда в жизни не брать добавки, словно безбожный сластёна. Клялся держать посты и быть скромным на пирах, отдавать лакомства нуждающимся, а самому довольствоваться кипяченой водой до следующей весны.

Доносились до него некоторые слухи о том, как расправляются берёзоподобные чудища с неугомонными чревоугодниками — потрошат и коптят, развешивают по ветвям и любуются, как живописью мастера.

Неужто канатоходцу, о котором среди смертных ладно слагают песни, суждено завершить странствие, упиваясь дымом жердяевских коптилен? Похвастаться праведностью Таир не мог, но и достойного для отпетого греховодника веселья испытать не удалось. Долги и шутовство — сказка о его жизни. Разве подобное увенчивается потрошительным финалом? Но не пленителем оказался бледный страж лесного сердца, а исправным прислужником.

— С этого момента я буду служить вам, почтенный барин, — жердяй неспешно, как ленивый оползень снял голубой колпак с белыми подворотами, а после ещё сильнее согнулся и будто ветер на поле брани прошептал: — Служить верой и правдой… Просите меня о чём только душа пожелает… Всё для вас сделаю… По-всякому услужить могу… Во всём я мастер, во всяких науках знаток…

— Чего? Чего ты шепчешь, братец?.. Служить? Мне? Однако… — Таир недоверчиво высунулся из-под одеял, прислушался, нахмурился. — Ну ежели так, ежели служить… Тогда скажи мне вот что, почтенный… Где я?

— Велите мне всё, что угодно… — жердяй скользил по полу, заглядывая Таиру в глаза, словно те были полные света окна обжор. — Всё для вас исполню… Снега сладкого достану… Море иссушу… Из дюжины поднебесных ёлок букет свяжу… Но не это… Не просите меня отвечать о том, где вы, почтенный барин… Отвечать не буду, но всё для вас сделаю… Всё…

— Пусть так… Тогда скажи мне, кто меня похитил, — Таир более настойчиво выпрямился, приложил ладонь к уху, не желая упустить честные откровения.

— Всё для вас сделаю… Горы прогрызу… Реки выпью… Звёзды с небес сшибу и вам в кафтанчик вместо бисера вошью… Только и на этот вопрос не просите отвечать… Отвечать не стану… Но могу вас заверить, барин, что похититель ваш весьма благородное и доброе существо, чьи намеренья благие, если не сказать святые… Вам нечего бояться… Ну что?.. Может быть по чайку ударим, барин?.. Чаю хочешь, кочевник?..

— С каких пор похитители стали благородными добряками со святыми намереньями?! Такое я даже в сказках своего заносчивого братца не читал. Где тут выход, почтенный? — Таир зрелищно откинул одеяла, опустился на пол, но в тот же миг, когда ступни его обжег холод, как и подобает грациозной птице подпрыгнул, вернувшись в объятья пуха и шелка. — Ох, надо же как любопытно… Пол изо льда! Неужели меня украл князь ирбисов? Зачем я этому седому прелюбодею ума не приложу. Не помню, чтоб ему задолжал или одалживал. Или это кто-нибудь из совиного семейства? А им чем нищий журавлик насолил? Неужто пёрышко в дупло уронил и ненароком пробудил?

— Что угодно говорите, сударь расчудесный… Что угодно думайте… Кричите если хотите, топайте ногами, но на эти вопросы отвечать мне не положено…

— Кто не велел тебе отвечать? — журавли бесхитростны, но Таир наблюдал, как путают вопросами лисы.

— Не могу сказать… — голова жердяя раскачивалась туда-сюда словно полная орехов шишка на веточке.

— В предках у меня не было орлов или ястребов, но это не помешает мне выклевать тебе глаза, почтенный, — журавли не любят грубых слов, ведь от них мороз щекочет ноги, а журавли не любят, когда дрожь мешает плясать на лиловой ветоши зори. Но Таир слышал, как угрожают малиновки, а потому продолжал: — Или… Или ничто не помешает мне выклевать глаза моему разбойнику! Я ведь всё-таки тоже чародей. Ну как чародей… Не заколка, не серьга, не туфля… Чародей я! Ну что, почтенный, хочешь служить слепому вору?

Жердяй хихикнул, а после согнулся так сильно, что стал походить на рыболовный крюк, и таинственно пояснил, что выклевать глаза похитителю не получится, а потому служить ему придётся благороднейшему и блистательнейшему из воров. А после вновь упрямо заявил:

— Всё что угодно для вас сделаю… Даже если так угодно, почтенный барин, отдам недостойные свои очи, лишь бы вы довольны были… Глаза хочешь? Эти глаза многое видели… Видели такое, что и Дрёма грешным делом не нашепчет… Они ценны, как жемчуга царских венцов… Другие такие не отыщешь… Забирайте их и пойдём чаи гонять…

Жердяй стал скользить, стал приближаться, будто и впрямь нашел занимательным подарить гостю глаза, которые отправили на тот свет немало чревоугодников. Но Таир не был в восторге от подобной щедрости, он швырнул в назойливую нечисть подушку и преодолевая непривычную боль от холода ринулся к тяжелым дверям. Ноги его скользили, руки прилипали к дверным кольцам, а открывшийся вид отнюдь не вселял надежды.

Журавли преследуют весну, а весна преследует журавлей. Вся жизнь Таира прошла в преследовании аромата цветения слив и яблонь. Белый цвет плодоносных деревьев заставлял его сердце неистово трепетать, и увиденное вызвало в нём трепет, но не радостный.

Перед глазами распростёрлись заснеженные коридоры, обрамлённые стенами из льда. Пронзённые колонами-сосульками они уходили так далеко, отражали друг друга так искусно, что Таир на мгновение усомнился в существовании выхода. Он замер, не отчаиваясь ступить навстречу лабиринту, что более походил на перепутанные шеи многоголового змея. Но ступни кололи ледяные осколки, а тело неспешно, но настойчиво овевал мороз, вынуждая согревать кисти дыханием, растирать кончик носа.

Позади послышалось скрежетание, треск и зловещий шепот жердяя, который велел не убегать, призывал вернуться в единственную обогретую комнату. Говорил, что если заблудится березозолая[14] пташка, что если наткнётся на блуждающие вихри, которые стерегут покой поклонников Зимы, то не глазеть ему более на подснежники и незабудки, не нежиться в травневых ненастьях и н лакомиться земляникой.

Но не слушал Таир, не оборачивался. Закрыв глаза, зажав уши помчался навстречу хрустальному кладбищу. Отражение его в стенах припадало к полу карликом или возвышалось исполином к потолку, эхо шагов точно звон серебряной иглы о бисер нарушало промозглое безмолвие.

Обернуться журавлём и упорхнуть навстречу солнцу, раствориться в его заботливых объятьях, увить перья крыльев паутиной из лучей! Но замёрзшие ноги не слушались, не желали удлиняться, укрываться алой кожей и когтями, продолжая ныть от ушибов и холода.

Таир был именитым виртуозом, он знал, как похищать сердца зрителей, а потому нередко срывался вниз головой с каната, позволяя чародейскому чутью самому совершить обращение. Он нуждался лишь в окне, которое откроет путь к свободе, позволит врождённым талантам вырваться на волю. Но сколько бы он не бежал, сколько бы не скользил и не падал, окон не было или же он, ослеплённый ледяным мерцанием, кружил вокруг одной и той же колоны.

Жердяй-прислужник не дремал: вслед за эхом беглеца коридоры сотряс колокольный звон и отовсюду замелькали тени. Послышался цокот десятка каблучков по ступеням, шелест подолов, громкие мужские и женские голоса оттуда и отсюда, справа и слева, снизу и сверху растворяли кристальную тишину.

Таир не знал куда глядеть, не мог предопределить из какого поворота внезапно выпорхнет прожорливая гончая Карачуна или Коляды[15]. Метался словно запертый в фонаре рябчик, пытаясь хоть отдалённо вспомнить кто пал жертвой его чар.

Многим был он должен, многих позабыл, а многих возможно и не знал, но чтоб Весна и Лето брали взаймы у Севера?.. Чтоб журавель, который лишь однажды видел тень зимы, оказался в кармане у безумного отпрыска Мороза? Разве существует более нелепое сказание в подлунных дебрях?

Пока размышлял Таир, пока тревожно смеялся над собственной невезучестью, справа и слева, снизу и сверху, скользя по одному чинными рядами, объединялись в единую свору мужи в васильковых кафтанах. Чем быстрее бежал Таир, тем сильнее преумножались стрельцы. Вооруженные бердышами, угловатые, как горные хребты, все они по приказу старшего единогласно призывали журавля остановиться, если не хочет он получить рукоятью по спине, меж лопаток лезвием. Бороды их звенели, как ярморочные бубенчики, каблучки стучали подобно ледоколам.

— Стой-стой! — кричат стрельцы, и с потолка крошатся снежинки.

— Остановись-остановись! — хмурятся стрельцы, и тяжелеет ледяная толщь пола.

— Вернись-вернись! — воздевают бердыши стрельцы, и союзники-сквозняки бьют журавля по ушам и по глазам.

Выбивается из сил Таир, почти не чувствует пальцев ног, а навстречу несётся толпа мамушек и нянюшек. Пышные, отороченные мехами юбки их напоминают снежные сугробы. Хлопотливые и широкоплечие, жёны намеривались окружить незадачливого беглеца, связать платками и лентами, чтоб неповадно было резвиться по чужим чертогам.

— Не убежишь! — кричат они, размахивая платками.

— Не удерёшь! — звенят гроздями ключей.

— Не скроешься! — бросают горсти чародейских жемчугов, что сбивали с ног, но не Таира, а стрельцов. Невесомый и умелый, журавель парил над бусинами.

Стучали мамушки и нянюшки кулаками о кулаки. Пугали, заставляя Таира пренебречь врождённой деликатностью и в ловком прыжке взмыть в воздух, а после пробежаться по головам кухарок, ключниц, мастериц и надзирательниц.

Столкнулась женская часть дворца и мужская, и, если бы не общая беда, не миновали бы вьюжные перепутья драки и споры. Доказывали бы служанки служивым, что служба их важнее и исправней, что полны закрома только благодаря их усердию. А служивые служанкам парировали, уверяя, что без стрельцового караула хлопот не оберёшься. Лишь раз в год поют в снежном краю колядки, а весь прочий час ткут и вышивают, охраняют и храпят. Вот и нет иной радости, кроме как помериться силами и важностью.

Перемешались ключницы со стрельцами, могучей волной обрушились по следу журавля. Содрогался пол под ними, трепетали потолки над ними, увивались стены хрустальными лианами, порастали мхом-инеем, поглощая рельефный узор.

Таиру почти удалось взлететь. Острые перья пронзили его руки, обрамили лицо точно маска солнца, причиняя ноющую боль костям и коже. Для чародеев, которые практикуют оборотничесво эта боль привычна и закономерна, её приносит мастерство, как нить мастерицам кровавые мозоли.

Всё тело журавля словно разом пронзила сотня сочившихся отравой шипов. Чары лета в окружении зимы не могли раскрыться во всей красе и размахе, как не мог расцвести чудотворный папоротник в грудневые[16] сумерки.

И пока Таир самозабвенно отталкивался от пола, превозмогая первобытную боль, пока позади приближались дворцовые и дворовые, не приметил он, как на пути его возник полк белоснежных хищников. Вернее, не не приметил, а попросту не разлил белую свору в широте таких же белых простор дворца.

Ирбисы, медведи, ласки, волки, лисы, рыси, тигры и песцы клубились и игрались, а увидев Таира по-охотничьи притаились, чтоб после обрушиться мерцающей лавиной.

Опрокинулся журавль, как никогда прежде испугался, завопил, но не тронули его звери. Оцепили, обнюхали, защекотали хвостами-усами, но не попытались оторвать ухо или вгрызться в голень. Замерли снежные хищники, затаили дыхание стрельцы и ключницы, ведь сама Хозяйка северных ветров явилась на звук птичьего крика, что никак не должен нарушать покой северных царств.

Хозяйка… О, Хозяйка! Как славно о ней поёт Пурга! Как лелеет её Коляда! Как трепещут перед ней птицы… Как боготворят её звери… Как боятся её люди…

Хозяйка двигалась до раздражения медленно, до раболепия величественно, но точно была везде и сразу: в каждой из дворцовых теней, позади каждого злословного сплетника, точно преследующая тень. Высокая и грозная, точно откинутый дремучим лесом сумрак. Восхищенно наблюдали прислужники Зимы за одной из гордых её дочерей, а Таиру снежная красавица показалась ещё более пугающей, чем сама полевая царица в худшем из её настроений!

В распущенных волосах Хозяйки мерцали тонкие нити росы драгоценных камней, голову её увенчивал островерхий жемчужный венец с воздушной дымкой[17] и тяжелыми колтами[18]. Её лицо, чьи глаза были сокрыты широкой лентой, самой природой было предназначено для того, чтоб соперничать с сосновыми истуканами праотцов в искусстве суровости.

Она была слепа? Она была слепа. Но в руках её не было ни трости, ни верного проводника. Она двигалась в окружении белоснежных тварей, которые бросились к ней будто ласковые щенки, повиновались взмаху её руки, кивку голову, едва заметному движению калиновых губ.

Вновь хищники обступили Таира, закружились вокруг, касаясь плеч, рук головы, ног. Движения их хвостов походили на взмахи кистей, что очерчивают силуэт. Они продолжали щекотать и щипать, до тех пор, пока не последовал лёгкий жест Хозяйки. После звери-ветры чинно заклубились за девичьей спиной, а красавица опустилась на колени близ Таира.

Журавлю следовало отшатнуться, следовало перекатиться на другой конец ледяного коридора, под ноги стрельцам и ключницам. Но он не мог пошевелиться, очарованный смертоносным величием. Красота и ужас восточных гор, чьи изголодавшиеся снега сходят с вершин, чтоб пожрать и смертных, и бессмертных, не поражали его так сильно, так безответно.

Её омертвелая рука коснулись его разгорячённого лба. Отяжелели веки, отступила боль. Против воли журавель легко опустился в ласковые объятья Хозяйки, а она укрыла его дымкой, стала едва заметно покачивать, шептать странные слова. Таир пытался отмахнуться, но руки ему не повиновались. Голос ледяной девы убаюкивал, как свирель влюблённого водяника, а её прикосновения словно ночь, чьи ласки уводят в дивные чащобы сновидений, усмиряя и телесную боль, и сердечную тревогу.

Померк ясный свет перед глазами птаха. Неподвижное лицо Хозяйки и кудри её, напоминающие цветение яблонь, растворились вместе с тревогами и суетой.