Журавлиный след

Глава 12. Морозная родня

Отчего медведи пробуждаются? Отчего не сотрясает их громогласный храп берёзовые рощи? Неужто Хозяева ветров осенних не позаботились о том, чтоб вдоволь бурые ведуны наелись ягод малины и орехов сладких? Отчего сны медвежьи растворяются точно ложка меда в бочке браги? Неужто злой тиран явился в лес, чтоб пополнить ряды войск безжалостными шатунами? Неужто птичий царь из далёких стран послал на поиски журавля звонкоголосых пташек, что трелями и перезвонами ненароком пробудили ревущих колдунов?

Думала, размышляла Хозяйка, ходила из угла в угол, под надзором верных и лохматых ветров-волков, под любопытным взглядом журавля Таира. Скользила её дымка по ледовому полу, осыпая след кружевными снежинками. Эхом разносился цокот каблучков и словно шепот вереницы мыслей отбивался о зеркальные стены.

Следует ли мчаться в берлоговые царства? Следует ли вновь колыбельными баюкать великанов суровых? Не сочтут ли Хозяева и Хозяйки иных времён самовольством наглым? Не обрушат ли свой гнев вельможные представители весны на головы зимнего народа? Не обвинят ли в халатности и неумелости, надменности и неуклюжести?

Последователи весеннего удела горазды на выдумки, горазды на убеждения и надуманные предположения. В них достаточно удачливости и привлекательности, чтоб иные чародеи и высокопоставленные колдовские чины приняли их сторону, вновь опрокинув чан с виной на голову Зимы и тех, кто прячется под её плащом.

Тревожится Хозяйка. Беспокойство, маниакальная жажда порядка её одолевает. Не может она сорваться и броситься в медвежий край, но и бездействие казалось неправильным. Присела дева на подоконник, гладит ветряного волка меж острых ушек, низко опустив голову. Ещё не поднялась метель, ещё не покачнулись сосны, не обрушилась горная лавина, а дева ледяная собственные поминки справляет.

Чувствительны, сострадательны журавли, широки их сердца, а тень крыльев способна заключить и моря, и горы, и степи в тёплые объятья. Не мог Таир безучастно наблюдать за ледяной девицей, не мог смотреть, как переживает царственная калека. Видя слепого старца у обочины дороги, не сумеет журавель промчаться мимо, но распахнёт крылья, чтоб защитить ветошь смертную от невежественного, прыгающего по лужам мальчишки. Увидав ребёнка на краю моста, не сумеют журавли воздержаться от того, чтоб позволить судьбе сплести мрачное кружево, — подхватят, унесут подальше от прожорливых щучьих сынов уготовленное призракам дитя.

Не в силах был совладать с собой Таир. Душит его чужая боль и страх. Но не может он крыльями от мальчишек заслонить, не может от щук унести. Суетится, просит Хозяйку не переживать, убеждает, что самостоятельные медведи, что по канатам они ходят, как синички, если есть на то их воля. Коль проснулись — тоже их воля. Не дети они малые, не цветы ломкие, не берёзки тонкие, не лапти они худые и не калачи племенные. Не к чему о них переживать, нечего голову ломать. Как проснулись из-за затёкшей лапы, так перевернутся на другой бок и вернутся в зимнюю чащу.

Слушает Хозяйка, не противится. Непривычен ей птичий щебет, непривычна опека со стороны того, кого её ветра закружить, ощипать, заморозить могут забавы ради. Стоило показать журавлику скромный трюк, стоило сказать пару мелодичных слов, подарить цветочек, спелой ягодкой угостить и он более не боится? Поистине, чудны приверженцы весны… Никогда их не понять дотошным и настороженным зимовикам, которые везде и всегда всего опасаются. Заранее намереваются предвидеть развилки несчастья, которые с большой вероятностью никогда не пустит корни.

Но в щебете журавлином, в смешных его заботах невольно забылась Хозяйка. Забылась аж до самого приезда братца. До того момента, как разразился колокольный трезвон, как наполнился двор санями, словно печка пирогами. До того, как затрещали окна-двери, надломился порог от натиска неугомонной толпы, а коридоры наполнил стремительный гул цокота десятка каблучков.

Неужто лавина надвигается? Неужто вслед за медведями проснулся Вий, чтоб на мир одним глазком взглянуть? Неужто понаехали служители закона, служители порядка, чтоб заковать снежную деву в кандалы за воровство женихов и в башню подоблачную запереть?

Поздно вспомнила Хозяйка, что братец её старший ничем не лучше вездесущего воробья или вернее сплетнеохотливой сороки. Редко Хозяйка братца видит, редко поговорить о весне и зиме зовёт, а потому запамятовала, что всё растреплет, всё разболтает родне морозной, но не равнодушной Хозяин птичьих троп. Видать от забот, свалившихся, с младшим братцем попутала. Его-то голос тише рыбьего дыхания, младший из Хозяев, что немногословнее скованной льдом реки.

Зашумели ветры-волки, закружились ветры-барсы, замер, прислушался к пугающему ропоту журавель. Поднялась Хозяйка, но не успела и шагу ступить, как под напором заботливой родни распахнулись резные двери, выбив потоком ветра ледышки окон.

Пытались угомонить, остановить ключницы и стражники сестрицу Вьюгу и тётушку Пургу, братца Коляду и дядьку Корачуна, деда Мороза и прадеда Трескуна. Даже младший из Хозяев явился, волоча на плечах два ведёрка бездонных с щуками-ветрами. Даже дивный маляр Пазорь[35], что не только небеса изумрудами и аметистами расписывал, но и колечко обручальное носил, связанный на вечность бесконечную с Хозяйкой. Если и имеются у него какие-либо вопросы к голубушке своей, то ничто в его, точно высеченном изо льда, остром лице не говорит о том.

Не знала утешения беспокойная родня, не верила лживым убежденьям дворовых и дворцовых. Заботы, как снежный ком растут: и за тем, чтоб рыбки волшебные в лапы дуракам не угождали — следи, и, чтоб лисы следы не оставляли — следи, и, чтоб брошенные в лесу падчерицы достойно вознаграждены были — тоже следи. А как долго небеса размалёвывать… И всё зимновники, всё зимовницы! Минуточки свободной у них нет, но для милой родственницы — хоть неделя, хоть две отыщется, а услужливые ведьмаки и ведьмы остановить пытаются… Вот уж неуважение! Вот уж хамство!

Пытались опередить, пытались предупредить Хозяйку широкоплечие дядьки и круглолицые тётушки, но снесла их главенствующая семья подолами голубых, синих, бирюзовых и аметистовых полушубков. Распихали мётлами колдовскими, посохами чудотворными, дубинками нетёсаными, веточками еловыми, хлыстами гибкими, вёдрами бездонными и ещё невесть какими колдовскими, всемогущими приспособлениями.

— Рукавчики помял, на туфельку наступил… Не толкайся, Мороз!.. — велела Вьюга, одергивая шубку, топая тяжелой ножкой.

— Всех зайцев-белок в твоих рукавах уместить можно! — оправдывается седобородый, но бодрый старец. — Некогда о них думать, некогда их спасать, когда надобно спасать Хозяйку!

— Верно-верно… Слыхал я, что украла Хозяйка журавля из лап самой Весны… — тревожно шептал Трескун.

— Та ну, а слыхал, что прямиком из покоев царицы лисиц утащила, когда та его кашкой на блюдце угощала! — смеется краснощёкий дядька Коляда, от переизбытка чувств хлопая родичей по плечам, как по бубнам скоморошьим. Не то забавляет его суета родни, не то страх его хохотом изливается.

— Уйми щуку, младший Хозяин… — велел Карачун, обдавая холодным дыханием укушенный палец, а взглянув на пугающий лик чародея, чьи глаза сокрыты рыбацкой сетью, попятился: — И не пялься на меня, не пялься, рыбий хлопчик…

— Для чего ей птах серый, когда каменья в моих косах ослепляют?.. — едва слышно сам себе задавал вопрос маляр Пазорь. — Зачем ей плясун болотный, когда я даже небеса от моих прикосновений счастливо пляшут?..

Звенели жемчужные бусы на тонких шеях, дребезжали кольца и браслеты из самоцветов, из хрусталя, бренчали колты точно натянутые струны. Редко родня зимняя под одной крышей собирается, редко отыскивается повод нарядиться, похвастаться, покрасоваться, поволноваться. А потому, горе или радость, враг или приятель — торжественный камзол, жемчужная корона не станут лишними, а только проветрятся.

Важно возглавлял шествие тётушек и дедушек, братцев и сестриц Хозяин, который провожает птиц в тёплые края, а после заметает их след туманом. Махал руками, призывая поспешить. Как птица голосил о том, что к войне надобно готовиться, что Весна и лисица не простят кражу. Предрекал, что все жены и невесты, которых Хозяйка обокрала явятся во дворец, иголок, заговорённых, натыкают в пороги и скамьи, подоконники и ступени. Сесть негде будет, вздохнуть больно будет!

Глаза того вездесущего мужичка были сокрыты расписным платком, метлу, как посох царский держит, а на плечах его и голове, будто застёжки плащевые, будто шапка бобровая сидели филины. Высок Хозяин, статен и не в меру суетлив. Не в пример сестре своей Хозяйке и уж тем более не чета безмолвному братцу, чьи щуки хищно выглядывали из покачивающийся на коромысле вёдер.

Скоро наполнился торжественный зал, чьи колоны и хороводом не обхватить, скоро было негде протолкнуться. Скоро приметили зимовики и зимовницы, что за спиной беспокойной родственницы корень всех насущных и грядущих неприятностей хоронится. Выглядывал из-за плеча Хозяйки Таир, и думал о том, как он докатился до жизни такой.

Не понимал, чего ему в тёплых краях не сиделось. Не понимал, как так получилось, что, сбежав от надоедливого братца-лиса очутился он среди куда более властолюбивых и безжалостных. Таких не задобришь дырявой монеткой, таких не подкупишь надгрызенным пряником или зонтом со сломанной спицей. Даже если защитит от семьи своей Хозяйка, то кто защитит от Хозяйки, если выяснится, что Таир ей глаза ненароком выклевал в далёкой, бессознательной жизни?

Неприветливы обрамлённые колючими бородами лица дядек и братцев. Устрашают лица тёток и сестриц, чьи косы украшают ленты агатовые и капли диамантовые. А больше всех пугает ревнивый взгляд маляря небесного, который рассматривал весеннего гостя столь гадливо, будто перед ним не красавец длинноногий, а цыплёнок полудохлый.

Думать и гадать о журавле теплолюбивом было занятно и забавно, но видеть кого-то из гадёнышей весенних, которые оставляют грязевые следы на зеркальце льдов — противно, странно… Всё равно, что наблюдать, как на острее сосульки распускается ромашка.

Не знал, не представлял Таир, как страстно хотели продолжить галдеть морозники и морозницы, как хотели осыпать вопросами, узнать, как вышло так, что самая разумная из Хозяев посеяла неприятности вмести с медвежьим сном. Но ещё больше желали морозники и морозницы не показаться приспешнику Весны балаболами нетерпеливыми. То удел весенних сыновей и дочерей болтать без умолку, то их проклятье смеяться и с поводом, и без, то их судьба слыть недалёкими и легкомысленными глумилами-блудилами.

Выступили вперёд Хозяева. Насупил брови старший Хозяин: вот-вот и напустит филинов ненасытных, чтоб уволокли те непутёвую сестрицу. Неподвижен, но так и пышет холодной яростью младший Хозяин: напряжены его бледные пальцы, вот-вот и зашибёт насмерть коромыслом. А супруг Пазорь вдруг отвернулся, опёрся об колонну и, будто скучая, стал изумруды в длинных волосах пересчитывать.

Молчала Хозяйка. И туда, и сюда отворачивала голову, точно ища спасение от родичей, но не гнула спину, не опускала подбородок. Холоднее прежнего становилось в зимнем дворце, суровей щурились морозницы и морозники, пристальней разглядывали птицу невиданную. И не стерпел, не выдержал Таир. Бросился прочь, укрыв лицо рукавом, бросился в свои покои, где крыльями махала, пылала неугомонная Рарог.

Расступились перед ним колдуны и колдуньи, служанки и прислужники, вжались в стены словно растопить, опалить их может случайное прикосновение журавля.

Не понять благословенному чародею такого бессердечия, не понять, как может быть бессмертие такое кому-то по сердцу. Уж лучше смертным уродиться, уж лучше птицей бездумной обратиться и в силки охотничьи попасть, но с памятью о тёплых днях, о ласковых улыбках и протянутых дружеских руках!

Не должен был он верить Хозяйке, не должен был, как ребёнок очаровываться мастерским колдовством. Разве сам он не чародей? Разве не пленит нехитрыми чарами умы и сердца щедрых смертных? Нужно было ему сбежать, нужно было вырваться от сновидцев и лететь, пока крылья бы не отморозились. Нужно было красиво погибнуть в виноградном небе, где свидетелями созвездиями станут, где саваном туман послужит. Всё же лучше, чем пасть в немилость семейству, представители которого на дочь, на сестру, на племянницу, как на врага кровного смотрят и рожи, как ирбисы хмурят.

Едва в отчаянье захлопнул журавль за собой дверцы, как разразился прежний шум, как поднялась метель, заскрипел снег, затрещал лёд. Верно то злые дядьки, бессердечные тётки Хозяйку колошматят, косы ей отрывают, руки ломают, под снегами погребают… А всё это нравы, всё это безжалостность Зимы-матушки в них отдаётся. Иное дело Весна! Она бы так никогда не поступила с дочерью своей, если б та в кармане припрятала белого медведя. Наверняка бы не поступила…

— Неужели они казнят Хозяйку? — не понимал Таир, опускаясь на колени у пылающего очага. Печалью искривилось его красивое лицо. Нередко доводилось испытывать страх журавлю, но никогда так сильно, как теперь не одолевал его ужас перед таинством грядущего кошмара. — Почему они такие жестокосердные? Почему такие холодные? Я понимаю почему, но всё же для чего? Почему они пришли сюда? Разве не обещала Хозяйка позвать только старшего братца? По-почему, Рарог?.. Почему зимовики и зимовницы лгу-уны-ы?.. От-ответь что-ни-нибудь, Ра-рарог…

— Ну какой же ты дурень, птичка, — качала головой Рарог. Тяжело её дыхание, а жалкий вид собрата не вызывал ничего, кроме раздражения, ничего, кроме желания нарочно опалить волосы Таира. — Какой же увалень необразованный… До чего же недалёкий птенчик… И чего ради госпожа прекрасная тебя умыкнула? Как такой баламошка мог ей услугу оказать или боль причинить когда-то? Я б на её месте в печь тебя бросила и поделом! Поделом!

Не успокаивали подобные слова Таира, пуще прежнего он зарыдал, закричал, слёзы его градом покатились. Умел он тоску на себя притворную нагонять, умел обменивать слёзы на монетки золотые, но порой не умел остановиться, особенно тогда, когда не приходилось нагонять притворство, когда не нужно было меняться на монетки. Не позволял братец-лис понапрасну распускать бесценные чувства, не позволял Таиру рыдать, когда он чистит лук или любимую ленточку теряет. Но не было лиса рядом, не пригрозит он ему палкой, а потому дал Таир волю чувствам.

— Эй, ты чего?! — не понимала Рарог, чьи слёзы — жар и искры, чьё рыдание стрекотание огня, а не дождь солёный. — Чего ревешь, горе расписное?!

— А ка-как мне не пла-лакать? — сквозь рыдания спрашивал Таир. — Я в ло-лого-гове зло-лобных су-сумароков… Я о-от бра-ратца убе-бе-жа-жал… Ещё и ты-ы обзы-ываешься… Так ка-как же мне не-е-е-е плака-ка-а-а-ать?

— Не плачь! Не реви! Или реви, но делай это тише, чтоб тебя, чудо-юдо сырость порождающее… — разгоняла воздух крыльями Рарог, осушая слёзы журавлиные, не позволяя тем кристаллами ледяными обратиться. Страшилась Хозяйку, страшилась родню её, а вдруг подумают, что птичка огненная гостя дорогого довела, а вдруг подумают, что на врага их покушается прожорливая и неблагодарная служка. — Твоя голова поднимается так высоко, всякие облака, тучи ведает, так подумай головой своей! — говорила Рарог Таиру. — Подумай немного и не реви! Не смей рыдать над моим огнём! Чем наполняются сердца, когда объединяются те твари, что называют себя семьёй? Чем, дурак?!

— Чем-то-то приятны-ным на-наверно-ное… — прятал Таир лицо в меховых рукавах кафтана, чихал и щурился от пышности их собольей. — Теплотой, наверно-ное. Чем-то, что-то-то похожем на-а весенний день, когда сады-ы в самом цвету-у-у… Когда сире-рень и лю-лю-тик цветут, как в-в танц-це.

— Это для тебя, недалёкая пташка, теплотой-садами, лютиками-цветочками, потому, что без них ты издохнешь, братец. А для них, для зимовиков и зимовниц, холодами-льдами! Неужели не понял до сих пор, что холод для них — всё равно, что для тебя тепло. Для них треск снега всё равно, что для тебя голос знакомого соловья, всё равно, что первый весенний ручек, первый шмель и мотылёк. Понимаешь, недотёпа васильковый?

— Пра-равда? — Таир не верил, но всё же несколько поуспокоился. — Они-ни не зля-лятся? Мудрая Рарог, отчего ты так много знаешь? Разве ты не сидишь взаперти? Отчего тогда так много знаешь?

— Оттого, что есть время подумать, пока для тебя родимого крылышки изнашиваю, глаза б мои тебя не видели, баловень судьбы.

— Расскажи ещё. Говори ещё! Говори всё, что знаешь! Хочу слышать треск огня, а не вой метели! Говори, сестрица, или я опять рыдать начну. Так рыдать начну, что совсем тебя потушу!

И Рарог говорила, говорила много и бессвязно, лишь бы не причитал, лишь бы не устраивал слезливые реки неженка и неудачник. Рассказывала не только о морозной семье, но и о собственной престарелой матери-торговке, которая живёт где-то меж мирами и носит имя сладкое, как мёд — Матушка Яга. Рассказывала Рарог о том, как впервые увидала полночь в дыре на крыше, о том, как матушка стряпала похлёбку из царевичей заморских, витязей хвастливых и дураков спесивых.

Ух, и хорош же был из них навар! Матушка Яга огненных деток своих для ярмарки на Калиновом перекрёстке откармливала и лелеяла, ничего не жалела, на самых жирных королевичей силки ставила. А как Хозяйка попросила, окружив избу барсами и волками, так и продала самую холёную, самую талантливую свою доченьку достопочтенная Матушка Яга. Но знала бы эта холёная и талантливая, что вместо того, чтоб селища и города сжигать, её искусство обогрева постичь заставят — сиганула бы в котёл к царевичам, витязям и дуракам.

Кивал Таир, оглашался, мол, какая непростая судьба у бедной чародейки, мол, как ужасно, что родная матушка, как лапоть старый продала. Жаловалась на судьбу нелёгкую Рарог, слушал и сочувствовал Таир. Как птички на веточке они чирикали, забыв обо всём на свете, упустив мгновение, когда притих шум речевой метели, когда тихонько скрипнула дверь и вошел, как воинствующий гусь старший из Хозяев. Любопытные лица Мороза, Коляды, Корачуна, Трескуна, Пазоря и прочего семейства жемчужными бусами сияли сквозь щель приоткрытых дверей.

Веет холодом, не хватает усердия Рарог, кивает она Таиру, чтоб обернулся, чтоб оглянулся на чудаковатого Хозяина, который подобно петушку бессонному об пол сапожки точит. Обернулся журавель, а Хозяин уже платочек с глаз сорвал и смотрит. Смотрит пустотой белёсой, как небо безоблачное. И пламя Рарог играет в очах его слепых, обращая заботливого птичьего покровителя в чудище бездушное.

Прекратил Хозяин пялиться, прекратил пламя отражать, наперевес с метлой побежал, оттолкнулся ею и взмыл над полом. Не в пример неспешной Хозяйке, старший её братец резкий и быстрый, будто сокол, и будто козодой пугающий, когда распахнуты его слепые очи. Налетел Хозяин на Таира, придавил рукоятью метлы, как гусёнка шкодливого, и вновь уставился. Взгляды их пересеклись. Отразилось испуганное лицо перевёртыша прекрасного. Стал слепой колдун прошлое читать, стал искать злые коренья, что заставили сестрицу его мудрую на путь разбойничий стать.