Журавлиный след

Глава 2. Лис Иван

— Неужто это и есть та самая степная царевна, которую страшатся и под солнцем, и под луной? — лукавый голос лился точно колыбельная лесного людоеда, наполняя опустевшую мыльню, щекоча то правое ухо, то левое, то возникая над головой, то словно изливаясь из подземных нор. — Неужели златокосая воительница раскисла от чувств, как хлебная корка в луже? Неужто запрячет чувства свои в иголочку, а иголочку в ужика, а ужика в жабку, а жабку в селезня и станет смеяться, станет плести букеты из колосьев, словно никто её не обижал, словно никто не унижал? Не о такой царевне поэты в моём краю песни слагают. Не такой царевны боятся призраки и кони. Что станешь делать после лягушачьей ворожбы? Косить? Сеять? Вязать снопы? Или искать нового женишка?

Лана не открывала глаз. Встряхивала головой, словно думая, что всю ту чушь муха назойливая нажужжала. Но голос не умолкал, опалял то правое, то левое ухо мерзкими суждениями и гнусными предположениями. Насмехался над Ланой, называл трусливой, называл равнодушной и нелепой, как храпящий медведь на зимних кутежах, как щука в девичьем хороводе. Над такой царевной грех не посмеяться, такой грех не помыкнуть, ведь всё равно она не ответит, а спрячет обиду в иглу и продолжит косить.

— Умолкни! — велела Лана, и один из серпов её метнулся аккурат меж лисьих ушей, сбив с головы еловую мурмолку.

Не назойливая муха, не тщеславный призрак, не полоумные мысли, а всего лишь оборотень в щегольском кафтане. Сапожки на нём красные, золотыми лозами расшиты рукава, тяжелыми перстнями увенчаны когтистые лапы, туго завязан широкий кушак. Не в баню, а будто бы на пир собрался. Укрылся плешивым паром, как расписной перегородкой, искривился точно прокисшего молочка хлебнул.

При наклоне к правому плечу лощенное лицо оборотня казалось вполне человеческим, вполне приложим, а при наклоне к левому уху — обращалось звериной хитрой мордой.

Полудница Лана нередко встречала перевёртышей лисиц, но все они поголовно бредили поиском волшебного хлебца, в которого престарелая чета колдунов, вместе с мукой и дрожжами, вмешали собственные чары и таланты. Кто ж не против в один присест и брюхо ненасытное набить, и мастерством колдовские умения обогатить? Лисички-сестрички те милы и забавны, а этот нахальный лис не вызывал ничего кроме желания схватиться за серпы и, как вершки колосьев, снести головушку безмозглую.

— Ты кто такой, зверюга расписная?! — встрепенулась Лана, мигом растеряв и усталость, и отчаянье, и тоску. — Почему шепчешь мне на уши?! Хлебные поля моей матери необъятны! В их корнях твоих костей не сыщут!

— Злая ты, — заключил оборотень, скорбно оглядывая изувеченную шапку. — Такая изящная работа, а эта ведьма… Может и повезло твоему женишку, что уволокли его, как поросёнка! Ты красоту не ценишь. Ты бы его ощипала, а после пёрышками перину набила!

Поражена была Лана, не могла ни слова вымолвить, ни отрезать невежественный язык. Ни во дворце, ни в лесу, ни даже в разбойном приказе никто слов дерзких ей таких не говорил. Никто из-под лба не погладывал и не покачивал головой. А если и покачивали, то втихаря, подальше скрываясь от её глаз.

Размышляла полудница стоит ли в довесок запереть в иглу ещё и чувства раздражения. Полудницы не бывают холодны, не бывают бесстрастны, душевная скупость — удел сестёр-полуночниц. Посчитают ли полуночницы будто степная царевна дня вторит их манерам, как учёная птица? Не нравилось Лане пылать, но и подражательницей казаться не хотелось.

Пока размышляла Лана, пока сопоставляла, оборотень продолжал болтать. Расхаживал вокруг плавно словно в танце:

— Наивная ты, дева. Всё у тебя просто. Журавель предложил стать твоим мужем — ты согласилась. Журавля умыкнули — ты страдания в иголочку и на бал, а может в поле. Твоя мать великая госпожа степи, — пускай Луна благословит её труды! — выращивает бесценные посевы день за днём. Она заботится о них, защищает и оттого блеск их виден даже из моего далёкого края! В благодарность за терпение и труд поля укрываются золотом! Нигде такого ослепительного полотна не повстречать. Но что же ты, избалованная дева? — лис ткнул Лану когтистым пальцем в лоб. — Эх, как часто дети меркнут в лучах своих матерей… Даже жаль тебя. Совсем немного.

— Лапы прочь, зверюга! — воскликнула Лана, полоснув по наглецу лезвием серпа, но он был ловок, ловок так будто ему приходилось уклоняться от ударов чаще, чем говорить обходительные речи. — Кто ты такой?! Назови своё тайное имя, чтоб я могла послать тебя на дно болота! Кто ты, пёс лохматый?!

— Не кипятись, степная курочка, а лучше спроси кто ты.

— Каждому усопшему в корнях известно моё имя!

— А ты всё-таки спроси! Спроси, и я отвечу, что ты никто иная, как оскорблённая невеста, нуждающаяся в услуге. Да-да, ты ведь невеста?

— Коль захочу звездой в небе стану!

— Звезда среди невест, а я тот, кто готов предоставить услугу оскорблённой невесте и вернуть похищенного жениха обратно под венец. Терпение и труд, моя милая полевая мышка. Терпение и труд, и ты сама увидишь, как прекрасна награда. Что ты говорила? Сама Ночь тебя обокрала? Не можешь отыскать след темноликой воровки? Тогда верно лучше пойти по следу журавля? Если твой женишок не дурак, то наверняка додумался выщипанными перьями указывать дорогу. Так бы сказали свахи и ведуны, но так не скажет маэстро Иван! Он скажет: "Не большого ума перелётная птица журавель Таир, если выщипывал себе пёрышки, чтоб указать дорогу. В чём суть? В чём смысл? Ведь ветер всё равно раздует нехитрые отметки!"

Лис говорил так быстро и так напористо, так умело обволакивал словами, перескакивая с одного на другое, оказываясь то с одной стороны, то с другой, что вскоре Лана продолжила наблюдать за его речью, как за скоморошьей частушкой. Сложила руки на груди, прильнула к стене. Позабыла о позоре, о невзгодах на мгновение, как забывают обо всём на свете в лоскутной кутерьме глумил.

Оборотень не скупился на выражения и жесты, сетовал на тупоголовость чародейских народов, на скудность их помыслов и предположений. Взять хотя бы смертных. Как много проблем от этих недолговечных, но назойливых скитальцев. Чародеи нередко проигрывают смертным из-за того, что хоть они бессмертные, но существа ограниченные и недалёкие по причине собственных возможностей.

Смертные начиняют палки серой пылью и палят огнём, не имея при этом ни вечности, ни благословения полуночи. А всё голова, всё она! Её можно набивать не только стихотворными приворотами, её можно укрощать, как учёного медведя! Лисьему оборотню доводилось некоторое время уживаться с людьми. Крайне пренеприятный опыт, но и он кое-чему научил-обучил.

Лис не робел, приобнял царевну за стан и принялся пояснять, как малому дитю, преобладание скучной последовательности над пылом мимолётной прихоти. Уверял, что иголочка — не выход, что куда разумней самой идти на поиски.

Нет следа? Нет предположений и подозреваемых? Лис подскажет, лис вынюхает и отведёт за ручку. Царевнам следует прислушиваться к советам лисьим, а не соглашаться на журавлиный брак.

Ещё не коснулась придорожная пыль лаптей, а в мудрой оборотничей головушке уже водятся кое-какие разумности. Будь Лана смертной девицей, у которой из оружия чугунная палка и голова на плечах, она бы непременно догадалась отправиться к тому порогу, за которым живёт некто, чья слава не блистает чистотой кристальной, не благоухает ландышами.

Отыскала бы смертная простушка своего золотоносного сокола, если бы чувства свои заперла иглой в узор на одеяле? Недолговечная дева не испугалась ступить на самый подозрительный из порогов, не постеснялась постучать чугунной палкой в ворота зловещего дворца. За то и была вознаграждена птичьем венцом и облачным дворцом!

А что же блистательная царевна полдня? Вздыхает в опустелой бане, плачется жабам, тупит лезвия и ждёт законной помощи от властолюбивых канцелярских крыс… Это ли не срам? Это ли не позор? Это ли не шутка?

Оборотень в кафтане увлёкся. Так самозабвенно, так безоговорочно возомнил себя мастером словесности, что поклонился насмешливым хлопкам Ланы.

Многих ослеплённых врождёнными умениями чародеев наставил на путь подсчётов и расчётов лис. Одних к счастью, других к несчастью, но ни один из учеников и учениц не был столь бестолков, как избалованная царевна. Никто из них не смел расценивать незабвенную щедрость восточного мудреца, как шутку.

Всё потому, что иные водяные, подземные, наземные и воздушные были чином не важнее трухлявого пня и набитых свёклой мешков. Не было в них спеси, не было гордыни, не было власти. Но не сразу припомнил это лис-наставник, а потому приготовился злобно скрежетать:

— Ах ты полевая дур… Полевая душа! Дух, окропляющий благословением поля одним лишь взором! Чего стоишь угрюмо? О чём задумалась? Неужто задумалась?! Ах, как яловок! Как искусен! У иных наставников ученики веками сидят под потоками благословенных горных источников, чтоб осознать то, что мастер Иван подарил за мимолетный миг! Что тебе подсказывает долгое размышление?

— То, что ты не привык церемониться, зверюга, — покачала Лана головой. Несвойственное полудницам спокойствие наводило больший страх, чем возгласы и блеск звенящих лезвий. — Ты не любишь церемониться, но со мной приходится, вот тебя и мутит, вот ты и не можешь подобрать слов.

— Ай, да я чудной наставник! Всё верно! Всё верно, дивный дух полей. Обратись ко мне за помощью, найми меня, и мы отыщем неудачливого женишка прежде, чем из его пёрышек сделают порхающее чучело!

Лана обратилась к нему за помощью, наняла, и, как он то предрекал, направилась к самому подозрительному порогу подлунного мира, постучалась в дверь, что скрывала змеиную нору. Но прежде воткнула серпы в скамью и бросилась на лиса, как в детстве бросалась на хихикающих мавок, думая, что бледные дети озёр и полей хихикают над смуглостью её лица.

Полетели рыжие клочья пуха во все стороны! Возмущался и негодовал оборотень, но боялся укусить, не мог вырваться. Помяли, испачкали в щепках и разлитой воде его кафтан, спутали шерстку яркую, притупили коготки острые. Но не истолкли в муку кости, не испекли заговорённый колобок, что будет странствовать по свету.

Полудница заключила, что оборотню пар в голову ударил. Оно и не мудрено, если париться в пышных мехах и цветастом сукне. Но какими бы причины не были, никто не должен панибратствовать с царевной, никто не должен забывать вверенного полуночью чина. А если кто забудет — следует напомнить, как прожорливый волчара напоминает о приходе ночи заигравшимся в салочки козлятам.

Лис был прав, речи его оказались верны и метки, как стрелы любого из младших царевичей, что безбожно целятся в болота. Впервые воруют у Ланы суженного, вот она и растерялась, вот и не знала, как поступить. Словно изнеженная вила[12] искала совета у матери, помощи у служивых, спасения у подруги.

Но разве бесстрашная Лана нуждается в помощи?! Разве не от её рук ищут спасения?! Вот уж сказок насочиняют обиженные банники, вот уж будут в каждой мышиной норе шептать и хихикать над тем, как степная царевна из-за жениха угасла словно свечка. Сейчас она уйдёт по журавлиному следу, а они разнесут по полям и лесам, рекам и дорогам, что царевна полудня заперлась в степном дворце и льёт слёзы день и ночь, ночь и день, ожидая пока влиятельные мужи из управленческой избы вернут журавля под венец.

— Когда вернусь устрою им знатный сенокос… — шептала Лана, общипывая лисий хвост, как гадальную ромашку. — Продам их головы бродячим шутам… Пускай потешаются на свадьбе… Пускай смешат моего суженного… Тому, кто его рассмешит непременно подарю сноп золотых стеблей… То-то будет шума, то-то веселье разразится! Всем праздникам праздник! Только сперва набью голову землёй того разбойника, который без приглашения ворвался на пир и уволок моего журавля…

Подумав немного Лана припомнила тех, чья слава не делала чести, тех, кто бы не посрамился умыкнуть миловидного чародейчика. Одной из обладательниц сомнительной славы была любвеобильная летавица, чьим мужьям никто не пытался вести счёт. К ней и следовало держать дорогу, с неё первым делом и следовало спросить. Впрочем, лис Иван думал также. Парясь долгие часы среди мастеров и подмастерьев чародейства, он подслушал не мало интересного, он составил список тех, кто свистнул его перелётного приятеля.