Его одержимость. Время вспять

Глава 5. Первое слово

За последние несколько дней Кассарион хорошо усвоил одну вещь. Когда он начинает плакать — мама тут же оказывается рядом, жалеет его, целует, называет хорошим любимым мальчиком. Самым-самым лучшим.

Кассариону это нравилось, поэтому он взял за правило плакать минимум раз в день, когда ему не хватало мамы, или он просто скучал. Противная девочка часто ошивалась где-то рядом, но малышу приходилось с ней мириться.

А через несколько дней началась какая-то ерунда.

Кассарион стал замечать, что мама о чем-то разговаривает с Джудит, машет по-странному руками в воздухе, рассказывает какие-то непонятные ему вещи. А затем он перестал видеть кошмары во сне.

Совсем.

Хлоп — и он засыпал глубоким сном без снов, как будто погружался в тягучий сладкий мед. Это ощущение отличалось от того, что дарила ему мама, когда гладила его по волосам.

Определенно, в этом была замешана девчонка, но Кассарион никак не мог это доказать. Просто засыпал в определённое время и сладко спал до самого утра.

И чем дольше проходило время, тем глубже был его сон.

— Сон — самое главное, — услышал он как-то с утра, успев выбраться из кроватки прежде, чем заметили его пробуждение. Кассарион умел быть тихим и красться, как мышка. Он прошел в гостиную, наблюдая из-за угла. Мама опять о чем-то разговаривала с Джудит. — Сначала я научу тебя, как делать так, чтобы ему не снились кошмары. Это займет несколько дней, но нужно будет очень много тренироваться. Со временем ты всему научишься. А потом подумаем над тем, как вы сможете вместе играть.

Розовый столик? — нахмурился Кассарион. Ну уж нет! Уж лучше он будет есть каждый день лимоны и не морщиться.

Девочка стояла около Виктории прилежно, как отличница, сцепив руки за спиной и охотно кивала.

Коварная угнетательница! Вот бы поднять в воздух несколько стульев и запустить в нее, как только она отвернется. Джудит уходила ближе к вечеру, а он спокойно сидел у двери, ождая ее возвращения.

Потому что ему нравилось подгадывать момент, когда она забывала о своем подавлении. Кассарион украдкой поднимал чашки в воздух, когда Джудит сидела к нему спиной, ела пирожные и ненадолго забывала о своих обязанностях. А затем кидал посуду, Джудит испуганно ложилась на пол и показывала ему кулак.

В этот момент мальчик чувствовал радость. Победу. Ему было весело, он улыбался и далеко убегал, пока девочка не догнала его и опять не посадила за розовый столик.

Однажды Кассарион заметил песочные следы на ковре в гостиной, но не обратил на это внимание. Затем песочные следы появились снова, и он понял, что творится что-то неладное.

Кто мог оставить эти следы? Неужели большой серый монстр, приходящий раньше к нему во сне?

Кассарион подозревал, что нечто странное творится именно ночью. А еще он подозревал, что мама и папа куда-то исчезают из дома. Только он не может подгадать этот момент, потому что спит.

Кассарион усвоил — если приходит толстая Глэдис в очках, храпящая в кресле, а Джудит остается до утра, значит, мама с папой уйдут из дома. Не бороться ли с песочным монстром?

Однажды папа пришел вечером с работы, кинул ключи в ключницу около двери и позвал маму. Потом они о чем-то долго перешептывались, мама тихонько похихикала и быстро переоделась в длинное голубое платье, а потом они исчезали.

Глэдис уже вязала в своем кресле, мельком поглядывая за подопечным, и Джудит была тут как тут со своими способностями. Кассарион притворился, что спит. Когда Джудит пришла его успокаивать, он уже вовсю сопел, а ночью вылез из кроватки.

Он затаился в темном углу гостиной, словно хищник, ожидая, когда же придут мама и папа. Никто не мог увидеть, где он находится — Кассарион вычислил, что в этом углу его замечают редко. Он сидел во тьме, поджидая песочного монстра, которого упустили его родители. Джудит спит, так что его способности никто не сдерживает — он убьет его так же, как убил уже кучу змей.

Но никакого песочного монстра не оказалось.

Родители ввалились в дом совсем неожиданно. Мама неистово смеялась, совсем как дурочка, прикрывая рот ладонью, подол ее голубого платья вымок в соленой воде, с отяжелевшей ткани градом валился морской песок. Папа выглядел не лучше: весь растрепанный, толстая лента на шее куда-то потерялась, а пиджака вообще не было, только белая рубашка, которая тоже вся промокла.

Кассарион никогда не видел отца в таком виде. Он всегда был чистым, аккуратным, и пуговицы всегда все застегивал, а сейчас выглядел каким-то хулиганом. Он гнался за мамой, а она почему-то убегала как-то неправильно, останавливалась на самом видном месте и снова смеялась, как будто у нее совсем нет ума.

Зачем смеяться, когда убегаешь? Зачем останавливаться, когда нужно нестись со всех ног? В этом же весь смысл!

Кассиарион был настолько ошарашен таким поведением, что даже забыл заплакать. Так и сидел в темном углу, глядя на грязные песочные следы, что остались после родителей на белом ворсистом ковре.

А они тем временем, все так же смеясь и играясь с друг другом, убежали по лестнице наверх.

Кассариону стало грустно. Из-за того, что ночью он пропускает самое важное, из-за того, что родители уходят куда-то без него, из-за того… из-за всего. Обида в нем росла, как снежный ком, несмотря на то, что ему перестали сниться кошмары.

А еще была нестерпимая обида оттого, что ему не удалось заплакать, когда он так этого хотел.

— Ты не представляешь, какой ты тяжелый, — ворчала Джудит, когда готовила ему не менее противную овсянку на кухне, такую же, как она сама. — Мне пришлось тащить тебя до кроватки целый этаж! У меня чуть руки не отвалились. Не смей больше убегать.

На следующий день родители тоже пришла все мокрые, и на следующий, и на следующий тоже. В конце концов Кассариону это надоело. Хватит от него бегать. Хватит прятаться от него в ночи и смеяться, как дураки! Он хотел внимания, и на этот раз не спрятался в углу, а сел на самом видном месте.

Он расположился прямо посередине ворсистого ковра, твердо намереваясь устроить истерику. Такую истерику, какую они никогда не забудут. Кассарион был очень обижен.

На этот раз родителей не оказалось днем. Джудит сказала, что они пошли на какой-то "концерт". Толстая нянька-Глэдис заснула в кресле-качалке с вязальными спицами, тихонько похрапывая.

— А чего это ты тут делаешь, а? — послышалось за спиной. Кассарион вздрогнул.

Он молчал. Не потому, что игнорировал противную девочку, а потому, что не мог говорить.

— А ну пошли наверх, Касс, уже поздно. Мне сказали уложить тебя пораньше. Ну чего ты так на меня смотришь? Твои родители скоро вернутся. Они будут ругаться, если увидят тебя не в кроватке. Ну конечно, тебе то все равно. Тебя ругать никто не будет! — проворчала Джудит. — Мне приходится таскать тебя вместо Глэдис, потому что она постоянно спит в кресле. А другие няни от тебя отказались. Смотри, какая ты капризулька — все боятся, что ты кинешь в них чашку.

На самом деле Джудит не знала, будут ли ее ругать. Просто по всей логике полагалось, что за такое нужно ругать, вот она и боялась. Хотя ни Виктория, ни Файрон не казались ей теми, кто сможет накричать за неповиновение их сложного сынишки.

Джудит склонилась над Касионом и попыталась поднять его с пола. Какой тяжелый. Раньше он казался ей легче. А! Он держится своими ручками за длинный ворс ковра и не хочет вставать. Кассарион накуксился, всеми силами сжимая ворсинки в руках. Джудит не смогла его подянть. Так они и пыхтели оба какое-то время, пока Джудит это не надоело.

— А ну отпусти! — начала упорствовать она, пальчик за пальчиком отцепляя детские руки. — Пусти и мы пойдем спать.

Кассарион держался как мог, стойко и отважно, пока его отдирали от пола, а в груди зарождалось что-то… что-то, что ему было так необходимо, потому что это невозможно было больше терпеть.

— Отстань, — сказал он внезапно, мотнув в сторону Джудит головой, будто пытаясь ее забодать.

Джудит от шока отцепилась от Кассариона и села попой на пол.

Вот те на… дела…

Она точно это услышала? Ей не показалось? Он что, сказал ей отстань?

Первое слово!

— Уходи!

Второе слово.

— Плохая!

Третье слово.

Целых три слова за несколько секунд, и все адресованы ей. И какие слова… «отстань», «уходи», «плохая», — Джудит очень хорошо расслышала.

Стало нестерпимо обидно — и почему это она плохая? Благодаря ей ему сейчас не снятся кошмары, и тетя Виктория стала больше отдыхать.

А потом Джудит вдруг подумала…

А что, если Кассарион скажет это, когда хозяева вернутся? Тогда первые слова их очень расстроят.

— Ой как плохо, — запричитала Джудит, схватившись за голову. — Ой-ой как плохо!!!

Потому что его первое слово было не «мама», и даже не «папа», а «отстань»! Неизвестно, почему взрослые так волнуются, когда маленькие плаксы говорят свои первые слова, ведь это так глупо. Но для них это было очень важно, и если миссис Виктория услышит в свою сторону "отстань", или "уйди", и, не еще не хватало, «плохая», то будет совсем катастрофа!

Она же так расстроится, прямо до слез!

У Джудит даже мурашки пошли по спине. Холодные мурашки.

Она представила, как миссис Виктория вдруг слышит «отстань, плохая» и начинает заливаться слезами.

Последнее, что сейчас хотела Джудит — обидеть эту прекрасную тетеньку с ладонями теплыми, как у мамы.

— Слушай сюда, маленькая капризулька, — Джудит решительно выросла перед лицом Кассариона, которые скривил свое лицо так, что ясно-понятно — он хорошо выучил слово «отстань». Хочет, чтобы отстала? Хорошо! Она отстанет, но получит от него другое первое слово. — Когда придет твоя мама, скажешь ей слово «мама», ты меня понимаешь? Я же знаю, что ты меня понимаешь. Можешь не притворяться, что дурачок, ты очень смышленый. Уже научился кидаться в меня чашками, когда я делаю послабее свою телепатию. Знаешь, как это делается? Это ведь сложнее, чем пазл. Нужно быть большой умницей, чтобы так уметь. Так что ты меня не обманешь. Ну… ты меня понимаешь?

Кассарион, нахмурившись, кивнул.

— Скажешь слово «мама»?

Кассарион отрицательно покачал головой.

Пусть не надеется. Он не станет выполнять то, что она просит. Джудит не только контролирует его телепатию, но еще и кормит овсянкой на молоке.

— Ох, значит, не хочешь? — Джудит нервно прошлась по комнате, хватаясь за кудряшки на голове. Посмотрела в сторону Глэдис — та раскачивалась на кресле-качалке у дальней стены, и тихо похрапывала. На фиолетовой вязаной кофточке, прямо на большой груди, покоился журнал для вязания. Она, вроде, ничего не заметила. Не слышала этих ужасных слов.

— Ну что я тебе такого сделала, а? Ты все равно не ешь кексы, так что я ничего у тебя не отбирала, — словно взмолилась Джудит, — Уф... Ладно. Слушай, капризулька, а если я не приду в субботу, воскресенье и понедельник, а? Ну, заболею? Хочешь? А я не приду! Будешь делать, что захочешь. Убивать змей, пауков, изводить Глэдис. Только миссис Викторию не трогай, пожалуйста, она тебя очень любит. А еще скажи ей слово «мама», когда она придет, и я сразу заболею — обещаю! — Джудит поддела большим пальцем верхний зуб. — Зуб даю!

Кассарион перестал кривиться, с любопытством посмотрев на Джудит. То, что она говорит, было очень приятно. С одной стороны, ему не в кого будет покидать чашки, а с другой…

— Так что, скажешь? — спросила Джудит.

Кассарион кивнул.

— Фух, вот и хорошо. А теперь не будь жутким пожалуйста, сядь на диван. Сегодня твои родители пошли на спектакль, они раньше должны прийти.

Пришли они примерно через час, Кассарион сразу вскочил с дивана, и побежал их встречать. Мама, на этот раз сухая и умная, обняла его, привычно поцеловав в щечку. Файрон оттянул галстук от шеи и улыбнулся:

— Сварить кофе? — спросил он, — Тысячу лет не пил кофе.

— Давай, — улыбнулась Виктория, — А мне чай заваришь?

— Конечно, птичка, — Файрон чмокнул жену в губы, подскочил к сыну, поднял его на руки: — Ну что, полетели, боец?!

Так они долетели до кухни, пока отец не посадил сына за индивидуальный столик, дав ему сок.

Стены в кухне были выполнены под заштукатуренные кирпичи. Выглядело занятно, особенно когда лампы свисали с потолка, вытягивая от предметов загадочные длинные тени. Прямо как на стройке.

Отец семейства достал чашки, поставил вариться кофе в кофеварку. Пока он возился, Джудит невзначай прошлась мимо Кассариона, встала за его спиной и пару раз неловко кашлянула в кулак.

Кассарион вздрогнул, и, раскрыв рот, вдруг произнес:

— Папа, — совершенно четко, так, что это слово уж точно ни с чем нельзя было спутать. — Папа!

— Ой дурааак, — тихо, едва шевеля губами, прошептала про себя Джудит.

Файрон промахнулся кофейником, пролив кофе мимо чашки. Громко звякнула ложка, упавшая на пол.

Отец уставился на сына, будто не верил в то, что сейчас услышал.

— Папа, — повторил Кассарион, потому что очень хотел, чтобы Джудит внезапно заболела.

— Касс… — выдохнул Файрон, медленно подойдя к сыну. Он поднял его на руки и прижал к груди. Кажется, он сам сейчас потерял способность говорить. — Сынок…

Пока они там обнимались, Джудит хмурилась.

Вот тебе на. Кассарион сказал совсем не то слово, на которое они договаривались. Хотя мистер Файрон конечно-же доволен. Вон, даже начал часто моргать, как будто сейчас заплачет.

Ого… Джудит была поражена до глубины души. Она никогда не видела, чтобы высокий рыжий мистер когда-нибудь расстраивался. Да и радовался чему-то - тоже. Он редко улыбался, редко проявлял яркие эмоции, только когда разговаривал с миссис Викторией и катал Кассариона на спине. А тут… он плачет. Это хорошо или плохо? Чего ей ожидать?

Виктория подошла к мужу и обняла его за плечи. Она погладила сына по голове, тихонько улыбнулась. Так они и стояли, обнявшись, Кассарион смотрел на Джудит из-за отцовского плеча.

Ну вот. Хорошо, что мистер Файрон доволен, но Виктория, как считала Джудит, была больше достойна первого слова. Она так намучилась с этим капризулькой, что совсем себя извела.

Нет, так не пойдет.

Джудит покачала головой и показала Кассариону кулак.

Они так не доваривались. Джудит заказала ему слово «мама», а не «папа», а этот шкодник все перепутал. Довольный мистер Файрон это, конечно, хорошо, но куда лучше довольная миссис Виктория. Файрон порадуется и забудет, а Виктория будет помнить всю жизнь. Она это заслужила.

И вообще, мужчины всегда все забывают, хорошее или плохое. Джудит отлично это усвоила. Однажды Брайан подрался с Андреем с соседней улицы до кровавых синяков, а на следующий день уже стреляли вместе птичек из рогатки. Они даже не помнили из-за чего поссорились. Если бы Джудит с кем-то разругалась, она бы запоминала это на всю жизнь.

Ну уж нет, ей не нужны вечно забывающие все мальчишки. Ей нужна была счастливая миссис Виктория.

Кассарион нахмурился, сжал губки и посмотрел на Джудит исподлобья:

— Мама, — вдруг сказал он хмуро и замолчал.

— Боже! — вскричала Виктория и тоже заплакала.

В этой семье слезы означают совсем не то, что кажется на первый взгляд. Слезы — значит счастье, намотала себе на ус Джудит. И чем больше, тем лучше. Сейчас кухню заливал целый водопад.

Как хорошо все складывается. Все рыдают, все замечательно.

Жаль только, что ей прикидываться больной целых три дня.