Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк

Глава 27

Пентхаус Эскобара в «Игле» заметно отличался своим интерьером от его обычно предпочитаемых стилей. Вместо средиземноморского стиля — хайтек, футуризм и биотех. Стекло, сталь, много изогнутых поверхностей… Густаво как-то в шутку назвал эти апартаменты «орбитальной станцией» — как за дизайн, так и потому, что отсюда, с высоты птичьего полета, Медельин лежал у ног, игрушечный и покорный.

Но сегодня вечером Пабло не смотрел на город.

Вытянувшись на оттоманке, он лениво перещелкивал клавишами передового для 1983-го ноутбука GRiD Compass 1100. Честно говоря, первый раз его увидев, Пабло сперва решил, что в прошлое провалился кто-то ещё — настолько он отличался от местных «гробиков», больше похожих на бастардов кассового аппарата и осциллографа, чем на привычные ему компьютеры из будущего.

GRiD Compass 1100

Освещение тоже было совершенно нетипичным: лампы прятались за панелями и светили на потолок — помещение получало отраженный рассеянный свет, максимально имитирующий естественный. Светило это, правда, не в полную силу, создавая интимный полумрак.

Лина стояла у огромного окна, спиной к Пабло, обняв себя за плечи. Она смотрела на закат, который окрашивал небо над Медельином в огненные, лиловые и персиковые тона. Позади был насыщенный день: открытие небоскреба, интервью и пресс-конференции, координация целой кучи медиактивностей…

Одетая в простое платье из серого кашемира, мягко обрисовывающее силуэт, она выглядела удивительно по-домашнему. Она была напряжена, и Пабло заметил эту деталь почти сразу, как только она вошла: он наловчился чувствовать каждое изменение в её настроении. Последние недели она была задумчивой, чуть отстраненной, временами необъяснимо уставшей. Он списал это на последствия стресса, и, подумав, решил дать ей возможность самой ему пожаловаться. Разве только оказывал ей дополнительное внимание — лишний раз обнять, приласкать, сделать массаж уставших после дня на каблуках ног…

Но в этот раз что-то внутри сказало ему всё же выяснить причину такого её настроения.

— Лина, — позвал он тихо, отрываясь от отчета по фармацевтическому дивизиону. — Подойди ко мне.

Варгас обернулась. И в ее глазах он увидел не привычную ему смесь обожания, любви и нежности. Он увидел страх: чистый, детский, беззащитный… И что-то еще, светящееся из-под этого страха, как солнце из-за грозовой тучи.

— Пабло… — ее голос дрогнул. Она сделала шаг, потом еще один, двигаясь по белоснежному ковру так осторожно, словно боялась его испачкать. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он отложил «Компас», погасив экран. Одним движением встал с дивана и приобнял любовницу. Поцеловал её в лоб и посмотрел ей в глаза.

— Говори. Что бы это ни было, — его голос был спокоен, но внутри что-то сжалось. Мысли о новых угрозах, о каком-нибудь провале, о неизвестных проблемах. — Со мной все в порядке? С тобой?

— Со мной… — она взяла его руки в свои. Ее пальцы были холодными. — Со мной все более чем в порядке. Или… я не знаю.

Она сделала паузу, а затем, глубоко вздохнув, словно собиралась прыгать с вышки в воду, выпалила:

— Я беременна, Пабло.

Слова повисли в стерильно-чистом воздухе пентхауса, разбивая тишину громче любого выстрела. Пабло замер. Он не дышал. Мозг, обычно работавший с бешеной скоростью, анализируя сотни переменных, выдавая решения, строя многоходовки, вдруг опустел. Осталась только белая, звенящая пустота, в которой эхом отдавались эти два слова.

Затем пустота наполнилась. Не мыслями. Чувствами. Валом, цунами, взрывом сверхновой. Что-то горячее и огромное подкатило к горлу, сдавило виски. Он видел, как губы Лины дрожат, как в ее глазах стоит слеза, готовая упасть. Она боялась его реакции. Боялась, что это не вовремя. Боялась, что он… что? Отвергнет? Рассердится?

Из этой каши эмоций вырвался звук. Нечленораздельный, хриплый. Потом еще один. Пабло Эскобар, повелитель тонн кокаина, архитектор геополитического хаоса, человек с тремя (четырьмя?) жизнями в памяти, опустил голову и засмеялся. Тихим, срывающимся, абсолютно искренним смехом облегчения и невероятного, ослепительного счастья.

— Лина… — он выдохнул, и его голос сорвался. Он высвободил свои руки из ее ледяной хватки, но лишь для того, чтобы взять ее лицо в ладони. Его большие, сильные, привыкшие держать оружие или подписывать смертные приговоры руки, теперь дрожали, с нежностью прикасаясь к ее щекам. — Лина, моя девочка. Моя храбрая, прекрасная девочка.

Слезы, наконец, покатились по ее лицу, но это были слезы счастья. Она закивала, смеясь и плача одновременно.

— Ты… ты рад? — прошептала она, словно ребенок, ищущий подтверждения чуду.

— Рад? — он повторил, и его смех стал громче, заполнив пространство. Он притянул ее к себе, обнял, погрузив лицо в ее волосы, вдыхая знакомый запах ее шампуня и что-то едва уловимое, живое… мята?

— Лина, я… Я тебя люблю. Люблю, правда. И люблю нашего малыша, хотя он, наверное, ещё совсем крошечный…

В этот раз Эскобар признавался в любви совершенно искренне — совсем не так, как на яхте. В этот раз внутри что-то щелкнуло, разжигая настоящий огненный шторм чувств и эмоций.

Он наклонился, чтобы снова видеть ее лицо, и аккуратно сметая пальцами её слезы.

— Ребенок. Наш ребенок, — Пабло улыбался, говоря это с нежностью. — Когда?

— Врач говорит, в конце ноября — начале декабря. Я сделала тест, потом анализ… Я боялась тебе говорить, пока не была уверена на все сто.

— Умница, — он прошептал, целуя ее в лоб, в веки, в щеки. — Моя умница. Все сделала правильно.

Потом взгляд Эскобара изменился, став внимательным, изучающим, беспокойным… Это какой его ребенок — если считать все жизни? Седьмой? А нервничает он почему-то как в первый раз…

— Как ты себя чувствуешь? Утром тошнит? Голова не кружится? Нужно немедленно нанять лучшего врача. Нет, не одного. Целую группу. Диетолога. Все, что нужно. Этот пентхаус… — он оглянулся на их футуристичную обитель, — здесь красиво, но нужно что-то уютнее. Больше воздуха, сад. Ты переезжаешь в Napolese и это не обсуждается. Ты и малыш будете там в полной безопасности.

Малыш…«Он или она». Сердце екнуло от нежности. Он, потерявший Марию, потерявший возможность быть просто отцом для своих прежних детей в этой жизни, получал второй шанс. Чистый. Совместный с женщиной, которую он, как вдруг с непреложной ясностью осознал, любил не как трофей или союзника, а просто любил.

— Пабло, я тебя тоже люблю… так люблю… Иногда мне кажется, что всё это безумие. Но, наверное, не нужно сразу все менять, — улыбнулась Лина, уже успокоенная, сияющая. Она положила руку на еще плоский живот в жесте, который был древнее любой биотех-мебели. — В конце концов, я не уверена, как меня примут…

— Ты — моя. И все прекрасно тебя примут, — в голосе Эскобара прорезалась сталь, намекающая, что именно ждёт тех, кто будет чем-то недоволен. — Есть только одна просьба. Насчет имени.

— ? — Варгас подняла бровь.

— Если это будет девочка, то я хочу, чтобы мы назвали её Мануэлой.

Дочь, которой он лишился в новой жизни. Та, которую он оставил там, и которую никогда больше не увидит. В той жизни он делал для своей малышки всё… И хотя, наверное, неправильно проецировать свою любовь вот так на совсем другого ребёнка — но Пабло ничего не мог с собою поделать. И уже заранее понимал, что сделает для своих детей всё и даже больше.

— Красивое имя… — Лина несмело улыбнулась. — Я не возражаю.

Они опустились на диван и обнялись, глядя на последние отблески заката. Рука Пабло лежала поверх ее руки, на ее животе. Он думал о будущем. О дочери или сыне, которые увидят Колумбию, которую он создаст. О сыне от Марии — Хуан уже превращался в смышлёного мальчишку, подвижного и веселого.

Эскобар повернулся к Варгас и поцеловал. Долго, нежно, без привычной страсти, а с обещанием, с благодарностью, с бесконечной нежностью.

Когда они разъединились, в пентхаусе окончательно стемнело. Город внизу зажег свои огни, мерцающую россыпь, над которой возвышалась «Игла». Но теперь эта башня была для него не просто символом власти. Она была колыбелью. Началом новой, самой важной миссии. Он держал в объятиях свое будущее, и оно было теплым, живым и бесконечно дорогим.

Кабинет Леонида Михайловича Романова, чрезвычайного и полномочного посла СССР в Колумбии выглядел тяжеловесно: тяжелый стол из темного дерева, кожаный диван и кресла, на отделанных деревянными панелями стенах несколько портретов, включая портрет нынешнего Генсека — Андропова. В углу расположилась кофейная зона, с парой кресел и столиком, где, собственно, и устроились посол с его нынешним гостем.

Пабло Эскобар, выглядя, как всегда, безупречно — на сей раз в легком сером костюме от Brioni — казался совершенно расслабленным. Кофе он потягивал микроскопическими глоточками, смотря на собеседника. Романов, улыбчивый полноватый мужчина лет пятидесяти с проницательным взглядом, разливал по стопкам «Армянский коньяк». Его лицо, привыкшее к маске дипломатической учтивости, сегодня выдавало легкое, едва уловимое напряжение. Пришедшее из Москвы распоряжение недвусмысленно говорило о важности успеха.

— Сеньор Эскобар, — начал Романов, откашлявшись и передавая стопку. Его русский акцент мягко окрашивал испанскую речь. — Программа 'Интеркосмос является символом братства социалистических стран и наших прогрессивных друзей по всему миру. Участие в ней — это высокая честь и огромная ответственность. Мне поручено вам сообщить, что, после тщательного рассмотрения вашей кандидатуры, как выдающегося общественного деятеля, филантропа и друга Советского Союза…

Посол сделал паузу, а затем, улыбнувшись, закончил:

— … Политбюро ЦК КПСС дало свое принципиальное согласие. Параметры программы полёта ещё предстоит уточнить, однако на текущий момент предполагается, что вы сможете отправиться в космос во второй половине восемьдесят пятого года, и вам предстоит провести неделю на новейшей советской орбитальной станции, «Салют-7». Также надо понимать, что потребуется подготовка, которая займет от трех до шести месяцев — конкретика тоже прояснится несколько позже. Пройдет она в первой половине того же, восемьдесят пятого, на территории Советского Союза в специализированном центре подготовки.

Воздух в кабинете словно сгустился. Пабло почувствовал, как что-то горячее и мощное ударило ему в грудь. Он сделал едва заметный вдох и кивнул, сохраняя маску легкой доброжелательности в то время, как внутри него бушевал водоворот. Мечта его детства… или, точнее, одно из мечтаний всех трёх его жизней казалось теперь совершенно осуществимым мероприятием.

— Я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность советскому народу и лично товарищу Андропову, — голос Пабло прозвучал ровно, с достоинством. Сложно сказать, чего только стоило Эскобару, чтобы не «дать петуха». — Это величайшая честь, господин посол, и я рассматриваю это не как личный триумф, а как триумф всей Колумбии, всех простых людей, которые верят в прогресс и мирное будущее.

«Первым в Латинской Америке мне уже не стать, — мысли мелькали быстрее, чем проносятся плакаты мимо гонщика „Формулы-1“, — им уже стал кубинец, Арнальдо Мендес. Но первым колумбийцем… Да и единственным на долгие годы — буду».

В голове уже крутились телевизионные кадры, с собственным лицом в шлеме на фоне звёзд. Какой-нибудь урок проведёт, прямо из космоса… То, что надо, чтобы в 1986-ом году ни у кого из конкурентов не было даже призрачного шанса на выборах президента.

Он уже имеет огромную фракцию — де-факто — в обеих палатах колумбийского Конгресса. К 86-ому контроль будет если и не полным, но достаточным, чтобы говорить о конституционном большинстве. И после выигранных выборов… О, да — вот тогда он и развернётся по полной программе.

Хотелось хохотать, потому что мечты выполнялись одна за другой. Униженная Великобритания, полет в космос, становление президентом…

«Это только начало, — улыбался собственным мыслям Эскобар, поднимая рюмку вместе с советским послом. — Впереди ещё долгая дорога… Но выглядит так, что я уселся на скоростной поезд…»

Невольно накатила грусть. Вспомнился Мигель, вспомнилась Мария… Вспомнился он сам, из прошлой жизни. Что ему мешало ещё тогда все это сделать…

Правда, потребуется решить вопрос, связанный с управлением его бизнесом… и «бизнесом».

— Мы обеспечим вам необходимые каналы для оперативной связи с вашим офисом, разумеется, в рамках безопасности, — словно прочитав его мысли, сказал Романов. — Советский Союз заинтересован в стабильности ваших деловых начинаний. Они, в том числе, основа нашего экономического партнёрства.

Создать дополнительный канал обхода ограничений КОКОМ показалось отличной идеей советскому руководству. Те же японские станки для винтов подлодок вполне могли бы поставляться в СССР «взаимозачетно» — официально в Союз пошли бы двухосные, а в Колумбию — девятиосные… а в реальности наоборот. И кто будет проверять?

Это лишь один из примеров возможного сотрудничества… которое казалось почти очевидным.

Пабло, прекрасно понимая, на что именно намекает Романов, медленно кивнул. В принципе, надо будет лишь создать пару лишних прокладок, чтобы не перебежать в список «врагов Америки» раньше, чем это будет допустимо. И даёт ему дополнительный рычаг в сотрудничестве с Советами, у которых можно многое что попросить… Что-то очень серьёзное — вроде АЭС — сильно сомнительно, но вот что-нибудь поменьше, типа документации на «Ниву», например, и помощи в налаживании производства — почему бы и нет…

Правда, все эти практические соображения тонули в нарастающем, всепоглощающем чувстве триумфа. Он поднял стопку, встретился взглядом с Романовым и широко улыбнулся.

Он представил на мгновение взлет ракеты. Оглушительный рев, перегрузка, вжимающая в кресло… а затем — тишина невесомости и бездонная чернота за иллюминатором. Это будет момент абсолютной чистоты. Момент, когда Пабло-наркобарон, Пабло-политик, Пабло-мститель останутся далеко внизу, на грешной Земле. В космосе он будет просто человеком. Или — новым божеством, взирающим на свою планету с высоты. Эта мысль опьяняла сильнее любого коньяка. Его эго, и без того колоссальное, раздувалось, заполняя собой воображаемый космический вакуум. Он станет мифом еще при жизни. Его имя будут знать в каждой хижине в Андах и в каждом кабинете Белого дома. Страх и обожание — вот две силы, на которых он выстроил свою власть. Теперь к ним добавится третий, неоспоримый элемент — благоговение.

Они поговорили еще около получаса — о формальностях, о предстоящих визитах советских специалистов, о расширении культурного обмена. Пабло слушал, улыбался, задавал вопросы, а сам думал о том, как объявит об этом Лине. Ее глаза загорятся. Она поймет масштаб.

Прощаясь с Романовым у тяжелой двери кабинета, Эскобар почувствовал, как земля под его ногами стала будто менее твердой — не от выпитого коньяка, а от предвкушения.

На улице, садясь в бронированный «el segundo Rinoceronte» — вторую модель своего «Носорога», он в последний раз взглянул на здание посольства с красным флагом. Ключ к величайшему триумфу лежал там. И этот ключ он теперь держал в руках.