Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк

Глава 26

Кабинет Джеральда Фосетта — одного из начальников отделов, занимавшихся Южной Америкой — был образцом холодной, функциональной эстетики. Ничего лишнего: стальной сейф, флаг в углу, большой Т-образный стол из темного дерева, на котором царил идеальный порядок, три телефона разного цвета, рядом выстроившиеся на отдельном столике рядом с креслом. Кресло, кстати, из общей картины выбивалось, будучи больше походим на огромный кожаный трон, чем на обычную конторскую безликость. Из окна открывался вид на крыши Вашингтона, серые под низким апрельским небом. Сам Фосетт, сухощавый, с сединой на висках и вечной складкой неудовольствия между бровей, кивком предложил сесть. Гордовски, усевшись на один из офисных стульев, вытянувшихся вдоль «ножки» «Т», вздохнул: сидения были максимально неудобными.

— Ну что, Стивен, — начал Фосетт, не глядя на него, перелистывая папку. — Я посмотрел твой доклад по операции «Антилопа», и с этим, в принципе, можно идти к Директору. А уже он сходит к президенту, чтобы или он, или Байден взяли хунту за яйца и посильнее сжали руки. Молодец, сделал то, что приказано.

Гордовски сделал незаметный вдох. «Как приказано». Ключевые слова.

— Свидетельства, указывающие на хунту, собраны, сэр. Хоть и во многом на косвенных данных, но цепочка выстроена, да.

Фосетт наконец поднял на него ледяные голубые глаза.

— Я давно тебя знаю, Стивен, и чую скрывающееся за этой бравадой «но».

Гордовски вздохнул. Подумал несколько секунд, а затем, мысленно пожав плечами, всё же решил сказать, хотя понимал, как его идеи будут сейчас выглядеть:

— Но я уверен, сэр, что их подставили. Эта цепочка — слишком идеальна. Как будто кто-то аккуратно разбросал крошки или кусочки паззла, чтобы мы её специально собрали по частям. У меня есть железная уверенность, что всё не так, как кажется. Особенно учитывая, что погибшие «ключевые свидетели» — это классическая техника обрыва нити, когда нить уже отвела куда надо.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера.

— Подставили, — безразлично повторил Фосетт. — И кто же, по твоему профессиональному мнению, обладает ресурсами, желанием и, прости Господи, мозгом, чтобы провернуть такую операцию и подсунуть нам целую хунту?

Гордовски мгновенно уловил изменение тона начальника. Фосетт ему доверял, но… но не настолько, чтобы вляпываться в конспирологию.

— … Советы? Отличный вариант, но почерк совсем не их. Да и Андропов, говорят, дышит на ладан и больше занят погоней с за прогульщиками. Моссад? Им зачем? Французы? Аналогичный вопрос…

Гордовски почувствовал, как сжимаются мышцы челюсти. Следующая фраза была точкой невозврата. И рациональная часть мозга буквально орала ему, чтобы он заткнулся. Нет, «стена доказательств» у него дома и правда выглядела гораздо более похожей на продукт деятельности сумасшедшего конспиролога, чем профессионального аналитика, но… Но инстинкт говорил совсем другое. А Гордовски не выжил бы на передовой так долго, если бы не слушал свои инстинкты…

— Я считаю, что это работа Пабло Эскобара.

Фосетт несколько секунд молча смотрел на него, будто не расслышал. Потом медленно откинулся в кресле.

— Повторите, Гордовски. Мне послышалось.

— Пабло Эскобар Гавириа. Колумбийский предприниматель, меценат и…

— А, этот, — Фосетт махнул рукой, словно отгоняя муху. — Тот, что небоскребы строит и якшается с Якоккой и которого ты обвиняешь в наркоторговле. Так, погоди… А это еще кто? В смысле, в нашем контексте? Ты хочешь сказать, что какой-то… строитель из сраной страны третьего мира украл у ЮАР две атомные бомбы, подкинул их аргентинцам, инсценировал всё так, чтобы обвинили хунту, спровоцировал разгром нашего ключевого союзника… может, он и революцию в Северной Ирландии организовал? И, я не знаю… Стивен, серьёзно, это реально твоя рабочая гипотеза?

Гордовски кивнул.

— Сэр, я понимаю как это звучит, но есть косвенные доказательства, выгоды и…

— Стивен, — Фосетт перебил его, и в его голосе впервые прозвучала не холодность, а что-то похожее на жалость, смешанную с брезгливостью. — Скажи мне, что ты не начал снова бухать. Когда ты последний раз пил?

— Я не…

— Когда. Был. Последний. Раз.

— Бутылка пива в пятницу, но…

— Мне было мало той жопы в Мадриде и того, что ты творил в семьдесят восьмом? Нам пришлось выдергивать тебя оттуда, как последнего алкаша, который путал реальность с паранойей. И ты лично дал мне слово держаться. А теперь ты пытаешься рассказать мне про… про что, конкретно?

Удар был ниже пояса и точен. Испания. Провал, срыв, алкоголь. Клеймо, которое не смывалось.

— Я трезв, сэр. С того дня. Это не паранойя. Это анализ. Я могу подробно объяснить…

— Анализ? — Фосетт резко встал и начал мерить кабинет шагами. — Давайте анализировать! Нахрена какому-то колумбийскому бизнесмену, даже если он, как вы вдруг заявляете, наркобарон, атомные взрывы в Южной Атлантике? Каков его мотив? Риск — абсолютно непропорционален любой возможной выгоде! Он что, маньяк, мечтающий увидеть гриб? Может, англичане ему что-то сделали?

— Он устраняет или ослабляет тех, кто может ему помешать. Британия как глобальный игрок и потенциальный союзник США в борьбе с наркотрафиком — ослаблена катастрофически. Его цель — власть. Не просто деньги. Он строит государство в государстве. Он уже создаёт коалицию стран в регионе, это Боливарианское…

— … Экономическое, мать его, содружество! — проревел Фосетт, ударив кулаком по столу. — И я знаю о нём больше вашего! Это гениальная инициатива, которая выводит целый регион из зоны советского влияния и привязывает к нашей экономике! Дешёвая рабочая сила, стабильность, контроль над ключевыми морскими путями! Картер в восторге, как и куча бизнесменов и корпоративных дельцов. Это, мать твою, наш задний, сука, двор, который будет работать на США, под нашим контролем.

А сейчас ты мне тут пытаешься задвигать, что это идея «наркокороля», — Фосетт показал в воздухе кавычки, всем видом демонстрируя, что он об этой идее думает, — который якобы хочет захватить мир!

— Он не «якобы», сэр. Он уже делает это. Он выращивает фанатично преданные кадры через свои школы, он имеет частную армию, он контролирует целые секторы экономики, он…

— Довольно! — Фосетт остановился напротив подчиненного. Наклонился, оперевшись на стол, приблизив лицо к Гордовски. От него пахло мятой и старой властью. — Я не хочу слушать этот бред. Твоей задачей было собрать доказательства по аргентинской хунте. Ты с этим прекрасно справился. Дело можно закрывать с нужными нам политическими выводами. Ты отправляешься в оплачиваемый отпуск на месяц. И к долбанному психологу.

— Я не…

— Это, сука, приказ! — рявкнул Фосетт. — Ты себя не слышишь! Знаешь, что мне напоминает этот бред? Испанию!

Гордовски понимал, что это больше не вопрос доверия к его информации, а скорее вопрос к нему, как агенту ЦРУ вообще. И точно приговор его расследованию.

— Понятно, сэр. Но если я прав…

— Гордовски, — Фосетт закрыл глаза и глубоко вздохнул, успокаиваясь. — Ты просто подумай, как это все звучит… хотя нет, не думай. Просто забудь. Это больше не твоего ума дело. Иди, отдыхай. По возвращению будем думать, куда тебя направить, но пора с этим всем заканчивать. Свободен.

Гордовски молча развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, изолируя его от того, кто олицетворял систему. Он стоял в пустом коридоре, чувствуя во рту привкус горечи и одиночества. Он был прав. Он был в этом уверен, душой чувствовал. Но его правда упиралась в стену удобства, прагматизма и короткой политической памяти. Система предпочитала простой и понятный ответ: хунту. А не большого друга американского правительство в лице Эскобара. Система видела в последнем инструмент, а не угрозу. И инструменты не изучают, их используют.

Он посмотрел в окно в конце коридора. Где-то там, далеко на юге, крепла структура, оттачивалась машина власти, которую он разглядел. А здесь, в самом сердце империи, слуги этой самой империи отмахивались от него и этой угрозы, как от назойливой мухи. Страшнее всего было не то, что ему не верили. Страшнее было понимание, что система всё больше говорит на языке сиюминутной выгоды и иллюзий контроля, а не рисков и угроз. И в этой битве языков его обречённый на поражение голос тонул, как крик в пустоте.

Ему приказали забыть о собственных идеях и больше туда не лезть? Ну, он никогда не являлся образцовым сотрудником Управления. И сдаваться не собирается, ведь теперь это стало личным делом. Он уже понял почерк Эскобара — и дальше будет легче. Наверное.

Весна 1983-го научила афганские горы новому молчанию.

Тишина в ущельях и на склонах уже давно стала какой-то иной — тяжелой и настороженной, как дыхание зверя, затаившегося после долгой и неудачной охоты. Воздух в высокогорных ущельях, еще недавно постоянно разрываемый взрывами и перестрелками, теперь гораздо чаще вибрировал от шума вертолетов, патрулирующих дороги и перевалы, гула советских транспортных самолетов, натужного рева «Уралов» и бронетранспортеров. Это была тишина ещё пока не мира, но, скорее, перемирия, обусловленного железным преимуществом.

Перелом не случился как-то вдруг, с грохотом какой-нибудь там генеральной битвы. Нет, был, конечно, огромный успех советских сил: когда в Пешаваре подловили сразу четырех из «семерки»: Гульбеддин Хекматияр, Бурхануддин Раббани, Абдул Расул Сайяф и Саид Мансур оказались жертвой точного попадания самой тяжелой советской бомбы. ФАБ-9000 сложила склон, не просто ликвидировав лидеров — она фактически вырвала у сопротивления духовный стержень. Исчезли не просто люди — исчезла аура непобедимости, развеялся миф о неуязвимости руководства, укрывшегося за кордоном. Последовавшая за этим тишина из пакистанских и американских штаб-квартир была красноречивее любых прокламаций. На смену ей пришел тревожный, прерывистый гул раздоров: споры о наследстве, перестрелки между группировками у складов с оружием, горькие обвинения в предательстве. Джихад распадался на десяток мелких, злобных джихадиков, каждый из которых с подозрением косился на соседа.

Эти раздоры и привели к перелому — не сразу, не одним днём, но постепенно и неумолимо. Именно этим научилась дышать советская армия. Она все меньше походила на великана, молотящего кулаками по скалам, и всё больше становилась хирургом, орудующим скальпелем. Точечная, методичная работа отрядов спецназа, поддерживаемых с воздуха или тяжелой артиллерией с удивительно точными снарядами — а когда на ТВД появились «Тюльпаны» с активно-реактивными «Смельчаками»…Это было очень и очень больно — когда к тебе прилетает 32 килограмма взрывчатки с совершенно смешным отклонением.

Но наверное не это, а воздух, остающийся полностью советским, был, пожалуй, самым зримым символом нового порядка. «Стингеры», появившиеся было на театре военных действий и создавшие столько проблем, фактически исчезли. Просто потому, что Израиль недвусмысленно обозначил свое отношение к подобным поставкам новейших ПЗРК радикальным мусульманам — ровным образом после того, как потерял сразу три вертолета и самолет над Сектором Газа… Учитывая, что Чарли Уилсон и Гаст Аврокотос настоять на поставках больше не могли, то самое опасное оружие моджахедов просто-напросто закончилось. Река превратилась в ручей, ставший затем ручейком, который иссяк по жарким афганским солнцем, став немым укором пакистанским кураторам и последней несбывшейся надеждой тех, кто всё еще ждал «чуда с Запада».

Чудо не пришло: у Запада хватало других проблем, от вопросов стагфляции в США, к вопросам ядерного инцидента, развала разведывательной сети в Восточной Европе и СССР, чудовищной британской катастрофы и разворачивания советских РСД-10 и «Першингов-2»…

Война в среднеазиатском государстве отползала на периферию, в самые дикие ущелья, где ещё удерживались непримиримые — вроде Масуда в Панджшере. Но даже «Лев Панджшера» теперь был скорее уважаемым, но изолированным хозяином своей вотчины, а не всеафганской грозой, и всё больше склонялся к переговорам.

И одно тянуло за собой другое: меньше терактов, меньше диверсий, меньше атак на советские силы приводило к тому, что СССР мог гораздо легче концентрировать силы, изолировать нужные ему области, уничтожать караваны со снаряжением… Моджахедам оказывалось сложнее влиять на племена, у них было все меньше сил…

Война превращалась в управляемый процесс. Потери, увы, всё еще были будничной статистикой — афганские и советские солдаты подрывались на фугасах, ловили шальные пули из засад… Но это нельзя было и близко сравнить с тем, что теряли ХАД и 40-я армии еще год назад и тем более с потерями в той реальности.

Эта цена сложной, кропотливой работы по зашиванию дырявой ткани разорванной страны которую требовалось выплатить. Но что важнее — эту работу теперь всё чаще вели плечом к плечу с афганцами. Батальоны Царандоя, подразделения ХАД, верные Кабулу ополчения племён — они всё чаще выходили на первый план, обретая под советским крылом и умение, и уверенность. И переход моджахедов на сторону «лоялистов» перестал быть чем-то из ряда вон выходящим — особенно, после того как Москва скорректировала политику и заметно снизила свою критику пуштунских порядков, заодно обещая пуштунам заметную долю автономии и места в правительстве «нового Афганистана».

И стабильность, хрупкая, купленная кровью и умом, наступала. Она читалась в спокойных глазах командира на передовом КП, в неторопливых движениях сапёров, проверяющих дорогу, в том, как местный старейшина, приглашая на чай советского капитана-советника, уже не озирался пугливо по сторонам.

Триумфом здесь и не пахло: их, судя по всему, в таких войнах и не бывает. Но это уже напоминало победу или, по крайней мере, путь к ней. Путь тяжелый, дорогой… но, судя по всему, уже бесповоротный. Построенный не на одной лишь силе оружия и пропаганде, а на умении переиграть, разделить, предложить альтернативу и — где это возможно — не добивать, а приручать. И это не считая богатых «даров» — в виде школ, электростанций, домов… Афганистан стремительно из «трясины» становился сложной, но решаемой шахматной задачей на гигантской доске, где у Советского Союза, к удивлению всего мира, внезапно оказалось в руках несколько лишних, очень веских козырей. И эти козыри он разыгрывал негромко, без лишнего шума, методично переводя стрелки военного противостояния в сторону тягостных, изнурительных, но уже вполне возможных политических разговоров о будущем. Будущем, в котором у СССР уже был свой, весомый голос.