Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк

Глава 25

Воздух Медельина, обычно плотный, сладковатый от смеси цветочных ароматов с выхлопами и дымом, в это утро казался отфильтрованным, почти стерильным.

Вернее, так он ощущался здесь, где еще несколько лет назад были склоны, потом — непрекращающаяся стройка, а сегодня простирался el Miraje («Мираж») — футуристический район, выросший вокруг «Иглы» будто кристалл вокруг оси. Солнце, еще не набравшее полуденной ярости, отражалось в тысячах стеклянных панелей, но не слепило, а мягко разливалось сиянием, будто сам свет был здесь иного качества.

А ещё здесь сегодня было многолюдно: люди стекались в район с раннего утра. Они заполняли широкие, выложенные светлым песчаником эспланады, толпились у длинных, струящихся фонтанов, в которых вода не била струями, а переливалась по сложным скульптурным формам. И всюду была зелень: не просто клумбы и газоны, а настоящие мини-парки и целые висячие сады, каскады из лиан и орхидей, спускающиеся с крыш приземистых павильонов к бархатным газонам идеального изумрудного оттенка.

Архитектура «Миража» отрицала прямые углы и резкие грани: всё было плавным, обтекаемым, закругленным… Здания, похожие на отполированные речные камни, гигантские капли и инопланетные корабли, мягко отражали небо и друг друга. Даже скамейки, урны, светильники — все подчинялось единому закону текучести. Это была не просто застройка. Это была утопия, материализовавшаяся по чьей-то безудержной воле, антипод тесным, шумным, хаотичным улицам старого Медельина, район-послание — послание о будущем, которое уже наступало для избранных, и которое, как обещали, рано или поздно коснется всех…

…и в центре этого нового мира возносилась к безоблачному лазурному небу «Игла».

Башня не просто доминировала над пейзажем района и города — она его переопределяла. Её силуэт, стройный и стремительный, сужающийся к вершине, действительно напоминал гигантский инструмент, готовый прошить небосвод. Девяносто этажей. Четыреста восемьдесят метров чистого, холодного величия. Облицовка из специально разработанного тонированного стекла, меняющего цвет в зависимости от угла падения света: от стального серого до золотисто-зелёного. Символ невероятного богатства.

Строительство этого колосса, включая создание всего el Miraje, обошлось почти в три с половиной миллиарда долларов — сумма, сопоставимая с годовым бюджетом небольшой европейской страны. Ну, это неофициально — официально цифра называлась в разы меньшая. На деле же «Мираж» с его «Иглой» был, без сомнения, одним из самых дорогих по стоимости квадратного метра и общим затратам рукотворных объектов на планете начала 1980-х. Для сравнения, возведение знаменитых башен-близнецов Всемирного торгового центра в Нью-Йорке обошлось примерно в 400 миллионов долларов. «Игла» в разы превосходила их по высоте, технологической сложности и, главное, по цене создания целой экосистемы вокруг себя. Это был не просто небоскреб. Это был символ капитала, не знающего границ и не желающего считаться с реальностью.

Площадь перед башней, названная Площадью Рассвета, была запружена народом. Тысячи, десятки тысяч человек. Не только богатые и знаменитые, приглашенные на церемонию, но и простые жители Медельина. Они пришли поглазеть на чудо, на гордость, которая, как им казалось, была и их гордостью тоже. В толпе мелькали лица из всех социальных слоев: торговцы, рабочие, студенты, домохозяйки, инженеры, предприниматели… Хватало и мужчин с детьми на плечах. Воздух гудел от возбужденных голосов, смеха, восклицаний. Над головами колыхались флаги Колумбии.

Хватало, конечно, и охраны: она была везде, словно вплетённая в саму ткань события. Полицейские в парадной форме оцепляли периметр и стояли на перекрестках, в гражданском — сновали по толпе… И отдельную силу представляли другие люди: мужчины в идеально сидящих темных костюмах или широких джинсовых комплектах, с почти незаметными пластиковыми спиралями проводов в ушах, стояли неброскими группами у всех входов и выходов, на крышах низких зданий, сканируя толпу бесстрастными, быстрыми взглядами. И ровно с такими же взглядами хватало и девушек, сидящих на скамейках, стоящих в самой гуще народа или неспешно прогуливающихся по тротуарам и пешеходным улицам…

Это была частная армия, отлаженный механизм, не подчинявшийся муниципальным властям. Отдельно выделялись молодые люди и девушки в скромной, но качественной униформе: темно-синие брюки или юбки, белые рубашки с нашитой на груди эмблемой, обычно — в виде стилизованного ростка, пробивающегося сквозь камень. Ученики сети школ Эскобара, причем не только из Медельина, но и из других городов Колумбии. У последних лица светились неподдельным, почти религиозным восторгом.

Ученики активно раздавали прохожим бутилированную воду, маленькие флажки, отвечали на вопросы о башне с заученной, идеальной вежливостью. Они были живой рекламой системы, плодами, уже начинающими созревать.

На временной трибуне, сооруженной у подножия «Иглы», царило оживление. Чиновники, бизнесмены, иностранные гости, включая, конечно, послов стран БЭС. И среди этой массы народа выделялись двое: президент республики Бетанкур и хозяин всего этого действа Пабло Эскобар Гавириа.

Президент, в своем строгом темном костюме, выглядевший официально и немного скованно, внимательно слушал алькальда Медельина: Альваро Урибе что-то проговаривал ему на ухо, активно при этом жестикулируя.

Собственно, с Урибе выступления и начались: он, отдав должное «прогрессивному частно-государственному партнерству», активно хвалил Эскобара, благодаря за неоценимую помощь в развитии города. Затем слово взял президент Бетанкур.

Он говорил об экономическом росте, о новых рабочих местах, о том, как Колумбия шагает в будущее. Слова были правильные, выверенные, но звучали они плоско, как зачитанный по бумажке доклад. Харизмы выступлению явно недоставало. А ещё внимательный наблюдатель мог бы заметить, как колумбийский президент бросает взгляды в сторону «хозяина вечера», и как в глубине его глаз читалось что-то сложное: и признание масштаба, и глубокая, леденящая тревога. Он произносил фразу о «символе национального единства», и его губы едва заметно при этом подрагивали. Он знал, кто заплатил за этот символ, и догадывался, какой ценой.

И вот, после приглашающего жеста президента, на трибуну поднялся он. El Patron.

Пабло Эскобар не вышел — он возник. В простом, но безупречно сшитом бежевом льняном костюме, темной рубашке (с расстегнутыми верхними пуговицами) и без галстука. Его движения были спокойны, уверенны, и в них чувствовалась не нервная энергия политика, а тяжелая, сконцентрированная сила. Эскобар был заметно ниже стоявшего рядом с ним президента, но, тем не менее, абсолютно его подавлял.

Сам Бетанкур, еще раз пожав Пабло руку под вспышки многочисленных камер репортеров, ретировался обратно на сидячие места. К этому моменту гул толпы не стих, а преобразился — в него влился новый звук: волна приветственных криков, аплодисментов, свистков превратилась в скандирование. Начавшись с учеников, дисциплинированно выдающих «el — pa — tron, el — pa — tron», они были подхвачены людьми Лины в толпе и затем и самой толпой.

И это мгновенно показало, что здесь не протокольный прием, как у президента, а живой, горячий выплеск эмоций. Улыбающийся Эскобар помахал собравшимся рукой, вызвав взрыв восторга, будто какая-нибудь рок-звезда на концерте, и затем с трудом добился тишины. Относительной, конечно.

Но он не стал сразу говорить. Сначала, Пабло обвел взглядом толпу, медленно, словно давая понять, что видит каждого. Его взгляд скользнул по рядам учеников в униформе, задержался на них на секунду дольше — и они замерли, выпрямившись еще больше с загоревшимися глазами. Потом он нашел в первых рядах Лину Варгас. Она стояла чуть в стороне от официальной трибуны, в элегантном платье глубокого зеленого цвета, того самого, что журналисты модного журнала из Боготы уже окрестили «варгасовским изумрудом».

Их взгляды встретились. Ни улыбки, ни кивка. Просто мгновенная, абсолютная синхронность. Он видел в ее глазах отражение своего триумфа и нечто большее — личную гордость, почти собственническое удовлетворение. Затем его глаза вернулись к толпе.

— Друзья мои! Братья и сёстры! Жители Медельина, Антиокии и всей нашей великой Колумбии!

Его голос, усиленный мощнейшей акустикой, разнесся над площадью. Пабло говорил эмоционально, ровно так, как умел, и каждый слышал в его словах искренность, которую, казалось бы, невозможно было сымитировать.

— … сегодня мы не просто открываем здание, пусть даже и самое высокое в мире, нет. Сегодня мы открываем окно. Окно в завтрашний день, который мы вместе строим своими руками.

Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.

— Много лет наш город, наша страна ассоциировались с другими вещами. С болью. С несправедливостью. С безысходностью. Нам говорили, что мы обречены быть вторыми, третьими, что наше место — на задворках прогресса. Что наши проблемы — это наша судьба, и нам от неё никуда не деться.

В толпе пронесся одобрительный, но уже более серьезный гул.

— Я всегда в это отказывался верить. Я верил в себя, верил в нас… верил в вас, — Пабло обвел рукой площади и посмотрел прямо в телекамеры национальных телеканалов Колумбии. — Я верил в ваши руки, которые умеют работать. В ваши умы, которые могут генерировать идеи. В ваши сердца, в которых живет надежда. И эта башня — «Игла» — это не моя башня. Это ваш компас, стрелка которого показывает, куда мы теперь пойдем. Вверх, только вверх!

Отдельные радостные выкрики стремительно сливались в нечто большее, наращивая уровень шума на площади.

— Это игла, через которую мы впрыснем в тело нашей родины лекарство от отчаяния. Лекарство под названием «гордость». Лекарство под названием «будущее»!'

Аплодисменты прокатились волной. Пабло снова поднял руку.

— Посмотрите вокруг! — он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт. — Вы видите не просто район. Вы видите принцип. Принцип, по которому могут и должны жить наши города. Чистота. Порядок. Красота. Зелень, а не грязь. Фонтаны, а не лужи. Свет, а не тень. Это не привилегия для избранных. Это — план. План того, как может и должен выглядеть каждый уголок Колумбии!

Он говорил не как бизнесмен, отчитывающийся о проекте, и не как политик, раздающий обещания. Он говорил как пророк, рисующий картину грядущего царства. И люди слушали, завороженные. Это была мечта, облеченная в бетон, стекло и сталь. Мечта, которая уже воплотилась здесь, сегодня, мечта, которую можно потрогать.

— Да, проблем еще очень много. Бороться предстоит с нищетой, с невежеством, с теми, кто хочет ввергнуть нашу страну в хаос и бесконечную резню под красными или любыми другими флагами. Но разве мы не справимся? Разве мы, пережившие столько, не сможем построить страну, достойную наших детей? Страну, где каждый ребенок из самого бедного квартала сможет поднять голову, увидеть эту иглу, устремленную в небо, и сказать: «Это и мое будущее. И я достоин его»!'

— ¡El Patrón! ¡El Patrón!

— «Игла» — это символ. Символ того, что никакая высота не является недостижимой для колумбийского духа! Это маяк, который будет светить всему миру, говоря: «Смотрите! Колумбия больше не спит. Колумбия строит. Колумбия исцеляется!» И я верю — нет, я знаю — что мы, вместе, сделаем нашу родину самой процветающей, самой счастливой, самой гордой страной на этой земле! Спасибо вам! Спасибо, Медельин! Я люблю вас! Благослови вас Господь и да здравствует Колумбия!'

Отдельные эмоции на площади вливались в полноводную реку и, наконец, достигли пика. Люди кричали, плакали, обнимались. Пабло стоял, впитывая эту энергию, эту абсолютную, безоговорочную любовь толпы. Он был здесь не преступником, не наркобароном. Он был мессией прогресса, земным божеством, даровавшим им чудо. Нахлынула эйфория и в эту секунду Эскобар просто-напросто позабыл обо всех проблемах, опасностях и вызовах. Он наслаждался мгновением.

Грохот, который поднялся, был оглушительным. Казалось, сама земля дрожит от оваций. В небо взмыли тысячи белых голубей, выпущенных по сигналу, облако конфетти закружилось над площадью, а Пабло еще несколько минут стоял, подняв сцепленные руки в победном жесте, улыбаясь той сдержанной, внутренней улыбкой человека, который только что провёл пешку в ферзи в важнейшей шахматной партии.

На трибуне президент Бетанкур аплодировал вместе со всеми, но его лицо было маской. Внутри все сжалось в ледяной комок. Все эти речи об отсутствии политических амбиций… Он смотрел на этого человека в белом, принимающего любовь толпы как должное, на эту башню, бросающую вызов самому небу, на этих фанатично преданных юношей и девушек в униформе, смотрел — и понимал, окончательно и бесповоротно, что Эскобар может даже и не хотеть кресла в президентском дворце Нариньо. Он строит свой собственный дворец. Свою собственную страну. Со своей столицей — «Миражем». Со своей идеологией — обещанием рая за лояльность. Со своей армией — этими тихими людьми в костюмах и восторженными детьми. И президент существующей, законной Колумбии был здесь всего лишь гостем. Декорацией. Актёром второго плана в спектакле, режиссер которого уже давно переписал сценарий.

Это пугало — и лишь тот факт, что второго срока всё равно не предполагалось, Бетанкура успокаивал. Тем более что он уже застолбил себе местечко в истории, победив ФАРК, разгромив М-19 и став инициатором и отцом-основателем Боливарианского Экономического Содружества.

Потому что судя по тому, что он видит сейчас — выборы Эскобар выиграет легко, если захочет. Уже сегодня. И если кто-то хочет составить медельинцу конкуренцию… что ж, ему надо начинать уже сейчас, потому что в восемьдесят пятом — восемьдесят шестом будет уже поздно.

Тем временем, Лина Варгас, не спускавшая глаз с Пабло, ловила каждый оттенок его триумфа. Она видела, как побледнел президент. Видела восхищение в глазах иностранных гостей, видела обожание в глазах толпы — особенно среди воспитанников его школ. В их глазах было нечто большее, похожее скорее на религиозный экстаз, чем на рациональное осмысление происходящего.

Она видела, как работает магия, которой они с Пабло управляли вдвоем: он — творя реальность, она — упаковывая её в совершенные медиаобразы. Она думала о вечерних заголовках в её газетах, о репортажах на её радио и телеканалах и была уверена, что это будет эпично. Это будет точка невозврата. И она, стоя здесь, рядом, чувствовала себя не свидетелем, а соавтором истории. Она видела поднимающийся прилив — и не убегала от него, а гребла ему навстречу, словно заядлая серфингистка.

Боялась ли она? Да не особо — скорее, испытывала чувство, сходное с чувством свободного падения. С парашютом за спиной.

Её рука инстинктивно потянулась к низу плоского ещё живота. Там уже зародилась новая жизнь — их с Пабло будущее. Он ещё об этом не знал, Лина оставила новость на вечер. Вечер дня его личного триумфа.

Их будущее было здесь, в этом сияющем городе внутри города, под сенью «Иглы», пронзавшей, казалось бы, не только небо, но и сам ход времени.

В глубине башни, в полной тишине, уже ждал личный лифт, готовый умчать Пабло на вершину его мира. Но даже там, на высоте в полкилометра, он, наверное, всё ещё слышал бы этот гул. Гул толпы, принявшей его дар. И гул тех трещин, что его собственное творение начинало порождать в устоявшемся порядке вещей.