Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк

Глава 20

— Requiem aeternam dona eis Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiescant in pace. Amen… — шепот молитвы был единственным звуком, нарушающим тишину в церкви. Пабло в одиночестве сидел на скамеечке, погруженный в свои мысли. В руках он крутил шёлковый платок, пропитанный её кровью. Именно им он пытался хоть что-то сделать первые пару минут, пока рациональная часть сознания не сообщила ему, что всё бесполезно.

Несмотря на то, что Эскобар похоронил жену ещё вчера, что-то глубоко внутри отказывалось в это верить. Этого просто не могло быть. Ну никак… Она должна была жить. Ведь даже тогда, когда всё было несравнимо хуже, она выжила. И не пострадала…

Но не в этот раз. Он был идиотом. Самодовольным, ослепленным собственным эго идиотом — ровно как и в той жизни. Ничего не изменилось…

Пальцы Пабло сжали шелк так, что кости побелели. В горле стоял ком, а в груди поселилось странное чувство. Слез не было. Была только всепоглощающая, холодная ярость — на себя.

Он закрыл глаза, вспоминая, как зашел вчера в их спальню. Её духи все еще витали в воздухе. На кровати лежало её ночное платье. На прикроватной тумбочке — закрытый роман, который она читала, с заложенной изящной закладкой. Мир, казалось, застыл в ожидании, что дверь откроется, и она войдет, улыбнется своей сдержанной улыбкой и спросит: «Пабло, все в порядке?»

Но ничего этого больше не будет. Никогда. Он тогда подошел к тумбочке, взял книгу. «Сто лет одиночества», Маркес. Ирония была столь чудовищной, что он рассмеялся — горьким, надрывным смехом сумасшедшего. Он построил себе Макондо, целую империю, и теперь ему предстояло прожить свои сто лет одиночества. Без неё.

Пабло открыл глаза и вытащил из кармана небольшую фотографию, в серебряной рамке. Сувенир с их свадьбы. Они были тогда так молоды… Пабло — дерзкий, голодный, с горящими амбициями глазами. Мария — юная, нежная, его тихая гавань… Она оставалась такой до конца, будучи его, пожалуй, единственной настоящей связью с тем миром, что был до денег, крови и власти. Мария была его человечностью.

И он практически собственными руками принес её в жертву.

Пабло свернул на эту дорогу, получив три набора воспоминаний, свернул с уверенностью ученика, заглянувшего в решебник. Ему казалось, что он всё просчитал. Каждую мелочь. И ведь действительно: он же победил! Уничтожил всех врагов: конкурирующие картели, ФАРК, М-19… Он купил, подчинил или запугал политиков, генералов, судей. Он создал образ благодетеля, святого в образе бизнесмена, эдакого «отца нации». Его обожали толпы — не только нищие, но и средний класс… «Пабло Эскобар» был просто неуязвим, был сильнее, чем когда-либо в той, прошлой жизни.

В той жизни… Он, грязный наркобарон, «хозяин зла», «первый в списке ФБР», человек, за которым охотилось ЦРУ, ДЕА, колумбийская армия, los Pepes, «Джентльмены из Кали» и многие, многие другие. Его имя было синонимом смерти и хаоса. Его семья жила в постоянном страхе, в бегах, под огнем. Но они оставались живы. Мария прошла через это и выжила, как и его дети.

А здесь? В этой, вроде как более успешной, жизни? Да, он уже построил легальную империю. Да, он стал уважаемым — по-настоящему — человеком. Его приветствовали в президентском дворце. С ним хотели дружить американские миллиардеры — и не только они.

Он фактически уничтожил Британию. Он обеспечил Картеру второй срок. Он манипулировал Штатами, СССР, Европой… Он, казалось бы, выиграл, победил всех и вся… И в награду получил гроб с телом жены. И обязанность объяснять маленькому ребёнку, что мама теперь уснула навечно…

И это была — фундаментально — его и только его вина. Не охраны и даже не того, кто нажимал на курок, нет. Только и исключительно его.

Ведь именно он видел себя полководцем, разыгрывающим великую партию. Он, ослепленный гордыней и собственным эго, был настолько уверен в своей неуязвимости, в своей способности просчитывать все риски, что даже не допускал мысли, что что-то может пойти не так. Что пуля, предназначенная ему, найдет её.

Он подошел к кресту и посмотрел в лицо статуе Христа. Тот безмолвно взирал каменными глазами и в этом взгляде виднелась лишь печаль.

Пабло видел в нем отражение собственного самомнения. Его «Носороги», его банки, его небоскреб «Игла», устремляющийся в небо, его миллиарды…

— Я играл в бога, — прошептал он. — А Создатель карает тех, кто берет на себя его роль.

Он думал о тех воспоминаниях, что дали ему эту власть. Ветерана-серба, видевшего столько смертей. Психиатра, знавшего все о темных закоулках человеческой души и тоже повидавшего войну. И самого себя — убитого на крыше, одинокого и проигравшего. Эти воспоминания подарили ему знание, силу, предвидение. Но они же в какой-то момент отняли у него осторожность. Они заставили его забыть, что он всего лишь человек. Что самая совершенная машина контроля не может учесть слепой случай, дурацкую случайность. Что окно в бронированном «Носороге» можно опустить, чтобы подышать воздухом, пахнущим порохом.

Он закрыл глаза и снова увидел это. Не через прицел, а своими глазами. Как он поворачивается, услышав тот приглушенный хлопок. Как видит её… Её голову, откинутую назад. Алую дымку на стекле. Мгновение до того, как её тело обмякло и сползло вниз по спинке сиденья. Этот образ останется выжжен в его памяти. Навсегда.

Он потерял не просто жену. Он потерял часть своей души. Ту самую часть, что ещё могла любить по-настоящему, быть слабой, быть просто Пабло, а не доном Эскобаром, не архитектором новой Колумбии, не «Падрино» для тысяч оболваненных им детей из его школ и «эль Патроном» для своей армии. Казалось, что со смертью жены эта последняя связь с простой, человеческой жизнью оборвалась.

Теперь он остался один. На вершине своего великолепного, ледяного Олимпа. Окруженный богатством, властью и преданными людьми, которые боялись его или поклонялись ему. Но ни один из них не мог заполнить ту пустоту, что зияла в его груди. Ту тишину, что воцарилась в его доме. Даже кузен. Даже брат. Даже мать. И, наверное, даже и сын.

Он ещё раз взглянул на платок и убрал его в карман пиджака. Посмотрел на фотографию, где стекло рамки нечетко отражало его в чёрном костюме, с глазами, полными боли и ненависти. В первую очередь — к самому себе.

Месть? Да, он отомстит. Он найдёт нажавшего на курок и заставит пожалеть о дне, когда тот родился. Он выжжет всё, что может хоть как-то угрожать ему и его сыну. Но он прекрасно понимал, уже сейчас, в этот тихий, проклятый вечер, что даже самая изощренная месть не вернет ей жизни. Не исцелит эту рану. Не заглушит этот голос внутри, который нашептывал ему, что его величайшая победа обернулась самым сокрушительным поражением.

Он был королем, который выиграл войну, но при этом потерял то немногое, ради чего вообще стоило её начинать. И от этой победы пахло не лавром и порохом, а пеплом и вечным одиночеством.

— Мария, клянусь, я сделаю всё, чтобы это было не напрасно, — прошептал Эскобар. — Клянусь.

Роберто Эскобар, сидя в малой гостиной неподалёку от кабинета Пабло, поймал себя на мысли, что почему-то чувствует себя так, как будто пойдет сейчас к строгому учителю на экзамен вместе с одноклассниками.

Он переглянулся с Густаво… и как-то подсознательно понял, что тот испытывает ровно те же ощущения. Да и все три брата Очоа сегодня разговорчивостью не отличались. Не было привычных шуток, непринужденного светского трепа… Все молчали, погруженные в свои мысли, изредка прерывая молчание короткими, ничего не значащими фразами о погоде или вчерашнем футбольном матче.

Причина этого напряжения витала в воздухе, густая и осязаемая, как запах дыма после пожара. Мария… её смерть как-то напомнила им всем, насколько костлявая проходит рядом. Густаво прошел по краю пару лет назад, но в целом в своих роскошных жизнях они уже и подзабыли, чем чреват их «бизнес»…

Формальным поводом для встречи был разбор результатов блистательно проведенной операции по разгрому последних оставшихся в стране конкурентов, но все собравшиеся понимали, что это будет что-то иное. Нечто, что определит их будущее.

Пабло возник в гостиной беззвучно и незаметно — Роберто даже вздрогнул от неожиданности.

Одетый в простую чёрную футболку и такого же цвета брюки, он даже в таком совершенно домашнем образе умудрялся выглядеть удивительно элегантно, очень сильно отличаясь от себя же трехлетней давности. Никаких признаков статуса: часов, цепей, перстней, только полоска обручального кольца… И, конечно, он сам. И во всём облике младшего Эскобара: в осанке, позе, взгляде — проглядывало то, что Роберто считал уже пару лет как безвозвратно ушедшим. Ярость, ненависть и какая-то стальная, холодная решимость.

— Пошли в кабинет, парни, — ровным, без эмоций, голосом произнес Пабло.

Роберто не понял, как вскочил.

«Ну, точно, как когда сеньора Альвес была в плохом настроении», — вновь вспомнилась школа.

Войдя и рассевшись вокруг массивного стола из красного дерева, они стали ждать, пока Пабло сядет во главе. Он, однако, прошелся к окну, и встал к ним спиной, смотря на сад и затянутое облаками небо.

— По большом счету, всё кончено, — начал Эскобар без преамбулы. — Цифры более чем впечатляют. Восемьдесят пять процентов командного состава ФАРК и М-19 уничтожены, большая часть остальных — схвачена. Рядовой состав тоже прорежен будь здоров: убито процентов семьдесят, в районе тысячи человек арестовано. Захвачены архивы, схемы финансирования, списки симпатизирующих… Можно сказать, что вооруженная оппозиция — левая оппозиция — в Колумбии перестала существовать как единая и организованная сила…

Пабло сделал паузу, а потом, развернувшись, подхватил стакан с янтарной жидкостью и, сделав глоток, добавил:

— … если не считать «Верных». Которых отныне на сто процентов контролируем мы.

— ¡Chimba!!! — Фабио Очоа, самый молодой и «горячий» из присутствующих издал радостный возглас, подлетев в кресле и воздев к потолку сжатый кулак.

— Parcero… — Хуан усадил младшего брата одним словом. Фабио стёр с лица улыбку и резко посерьёзнел.

— В общем, армия и полиция празднуют победу. Президент готовит Фернандо благодарность и, судя по всему, наградит. И, наверное, повысит. Да и, судя по всему, американцы тоже дико довольны: они получили резкий рост стабильности у важного союзника в регионе.

Он повернулся к ним. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным.

— Мы победили. Кажется, мы победили всех, кого только можно было на текущем этапе победить.

«И того, кого нельзя, тоже,» — додумал Эскобар уже про себя.

В комнате повисла пауза. Все ждали продолжения. Ждали привычного Пабло — громкого, экспансивного, полного планов на новое завоевание.

— И теперь, — Пабло медленно прошелся вдоль стола, глядя на каждого из них по очереди, — теперь наступает самый опасный момент. Момент, когда кажется, что можно выдохнуть. Расслабиться. Почивать на лаврах. Пожинать плоды.

Он резко остановился, уперся руками в стол.

— Этого нельзя допустить. Ни в коем случае. Если мы остановимся — мы умрем. Все. До последнего.

Густаво попытался вставить слово, жестом показывая, что всё под контролем, но Пабло его резко оборвал.

— Нет, hermano, ты не понимаешь. Ты думаешь о тех, кого мы убили? Они — пыль. Пыль, которую стерли с ботинок. Реальная опасность теперь не в них. Она — в нас самих. В нашем собственном ослеплении.

Он оттолкнулся от стола и снова заходил по кабинету в странном рваном ритме, словно гипнотизировал присутствующих.

— Почему мы победили? Потому что мы были голодны. Потому что мы были злее, умнее, быстрее всех. Потому что у нас не было выбора. Потому что позади была пропасть. А теперь что? Теперь у нас есть всё. Вернее, так кажется.

Вот только у нас нет — не было — цели. А значит, рано или поздно, но американцы за нами придут. Сколько бы денег мы не потратили на их сенаторов.

Увидев неуверенные взгляды, Эскобар пояснил:

— Мафия. Которая итальянская. Еще тридцать лет назад скупали сенаторов пачками… сегодня где они? Ну, то есть они пока ещё относительно сильны — но это и близко не тот уровень, что тогда. И лучше уже не будет. А мы даже не «местные» для янки.

Поэтому нам надо идти, бежать… даже лететь вперёд. Единственный шанс сохранить и преумножить собственный капитал — это забираться на всё более высокую гору.

Потому что стоит нам остановиться — и это будет означать, что мы начнём сползать.

— Что ты имеешь ввиду? — Хуан, старший из братьев Очоа, удивленно поднял бровь.

— Мы стремительно наращиваем жирок. Думаете, не найдутся ухари, которые захотят нашего сала?

— Пусть только попробуют, — Густаво покачал головой. — У нас больше полутора тысяч бойцов. В том числе уровня лучших специалистов в мире. И это не говоря о том, что через несколько лет мы будем контролировать армию и полицию страны…

— ЦРУ и американцев наша маленькая личная армия не остановит, — Эскобар покачал головой. — А страна… нам эти несколько лет ещё надо прожить. О чём я и говорю.

— Мы справимся, Пабло, — Роберто решил всё же высказаться. — Я понимаю, что всё это непросто… но наш «белый» холдинг стремительно набирает вес. Мы официально богатеем в огромной скоростью. Японские активы, кстати, тоже. И в Штатах…

— Этого мало, — Эскобар покачал головой. — Именно поэтому поток налички мы активнее начнем переправлять в Венесуэлу, Панаму и Эквадор.

— Зачем? — Хуан так-то не возражал, потому что её и так девать было некуда, но тем не менее…

— Я уже говорил, что нам надо думать чуть шире, чем простая покупка политиков. Нам надо политиков соз-да-вать…

Пабло усмехнулся, обводя собравшихся серьёзным взглядом

— … и обеспечивать им электоральную базу.

— Как у нас тут в Колумбии? — как ни странно, первым среагировал Фабио.

— Именно, — кивнул Пабло.

— Но зачем? — повторил вопрос Хуан. — У нас вроде бы и так позиции сильны…

— Недостаточно, — помотал головой Эскобар. — Наши страны и Боливия. И, наверное, Перу. Перу в последнюю очередь.

— И сколько будем тратить? — подал голос Роберто. Собственно, финансы оставались его зоной ответственности.

— Смотря какие прибыли будет показывать основной бизнес. Пару-тройку миллиардов в год. Может, пятёрку.

Масштаб сумм потрясал — и в кабинете воцарилось молчание.

Эскобар, видя выражения лиц «коллег», вздохнул. У него имелся план и имелась стратегия. Но он не горел желанием прямо сейчас раскрывать карты. Никому — даже ближайшим соратникам.

В голове у него крутилась идея… наполовину мечта, наполовину план, согласно которого он собирался создать из Колумбии, Венесуэлы, Панамы и Эквадора некий аналог Европейского Союза. Для начала.

Дело, мягко говоря, непростое. Но Эскобар верил, что это вполне реалистичная цель. Конечно, потребуются чудовищные усилия и огромные денежные траты, но уж чего-чего. А деньги считать Пабло не собирался. Он и так не успевал их тратить — при всех усилиях.

Одних только медицинских учреждений за первую половину 82-го года Эскобар сдал аж двенадцать штук. В том числе три довольно крупные больницы. А ещё жилье. А ещё его программа помощи фермерам… Ну и так далее.

Личность Эскобара стремительно зарабатывала симпатии среди широких слоев населения. В основном, конечно, в Колумбии — но и в соседних странах он постепенно завоевывал сердца.

— Вы поймёте, зачем я — мы — это делаем, — после затянувшейся паузы произнес Пабло. — Чуть позже, не сейчас. А пока — просто поверьте, что так надо.

— Мы в тебе не сомневаемся, Пабло, — Густаво ответил немедленно.

Роберто и братья Очоа сразу же присоединились в заверениях лояльности.

— Ну и хорошо, — Пабло допил содержимое своего бокала. — А пока давайте к непосредственным и конкретным нашим действиям…