Дрозд и малиновка

17. Ночь не для разговоров

Все это было совершенно невыносимо! Лея Нориэ так подвела меня своим неплановым отпуском, я просто ничего не успевала! Вернувшись из города, я, даже не пообедав, отправилась на занятия с теми ученицами, кто проявлял особый интерес к изучению языков Ранолевса или Эльзании. И потом еще — математика! Как будто других дел у меня не было!

Ужином тоже пришлось пожертвовать, мне хотелось поговорить с дочерью и порадовать ее добрыми новостями.

Однако к моему удивлению, Мэйгут, бледная и решительная, отнюдь не ждала меня с распростертыми объятиями. Напротив, она раскладывала на постели свои наряды, которых у нее накопилось немало.

— Что ты делаешь? — удивилась я.

— Переезжаю в комнату к бабушке Ши.

— Зачем?

— Освобождаю пространство для твоей личной жизни.

Я моргнула, не понимая, а потом догадалась.

— Откуда ты узнала?

— Запах. Я чувствую. Мне… неприятно.

Я повела носом, но вынуждена была признать, что ничего не чувствую. Пахнет листвой и лимонником, немного — пылью. Да полно, тут и было-то… утром. А окна были раскрыты весь день.

Огляделась растерянно: в комнате было куда больше вещей дочери, чем моих. Не так уж много у меня одежды, несколько юбок и три блузки. Ну, две шляпки на стене. И пара высоких ботинок на случай непогоды. Гребни, чулки, белье, немного косметики. А у Мэй тут и книги, и полный шкаф разноцветных шелковых кимоно, и самая разная обувь — для прогулок, для танцев, для занятий, и украшения для волос, и прочие мелочи. В крохотную каморку матушки Ши это все просто не уместится. К тому же старушка храпит как дракон, я это помню. И ветры ночные пускает, но об этом Мэй точно знать не стоит. Решено: уйду я.

Обещать, что моя близость с Кеем не повториться, я не могла. Не с серьгой в ухе.

— Оставь, — устало сказала я. — Я уйду сама. У меня вещей меньше. К тому же у меня есть кабинет, он большой. Поставлю ширму, за ней постель. И шкаф там поместится. В кабинете все равно никто, кроме меня, не бывает.

Да. Это хорошая мысль. Вызову плотника и перенесу книжные полки в учебные классы, на их месте поставлю шкаф для одежды. И все будут довольны.

— Я так не могу, — испуганно прошептала Мэй. — Разве я могу выгнать хозяйку школы из ее же спальни? Это просто неприлично!

— Ты все можешь, — грустно ответила я.

— Почему?

— Потому что я хочу, чтобы ты была счастлива.

Губы у всегда спокойной Мэй вдруг задрожали, и я поняла, что дочь сейчас просто расплачется, а в последние дни я и так слишком нервная, чтобы видеть еще и ее слезы. Поэтому я пробормотала что-то про ужин и трусливо сбежала. Ладно, про обучение еще будет время переговорить. Завтра. Или через неделю. Или через год.

Итак, ночевать мне, очевидно, сегодня негде. В кабинете только стулья, стол и книжные шкафы, свободных постелей в доме нет. Лечь в комнате леи Нориэ? Да, пожалуй, так и сделаю. Возьму чистое белье, она ничего и не узнает. Пока же стоит все же поужинать, хотя бы кусок хлеба с молоком съесть, иначе ночью сон будет еще хуже, чем всегда.

Я, кажется, еще помнила, как холодно и грустно спать голодной, хотя прошло уже так много лет. И ведь не сказать, что в интернате воспитанниц плохо кормили, нет. Завтрак и обед были вполне приличными. А вот ужины — ранние и довольно скудные. Горстка овощей, крохотный кусочек мяса, а то и вовсе без него. Считалось, что скромный ужин и холод в спальнях воспитает в нас кротость и пойдет на пользу здоровью. Болели мы, действительно, не часто, но вот голод ночью просто одолевал. Мы воровали кусочки хлеба за обедом и прятали под подушками… Когда его находили, нас наказывали — били розгой по рукам и лишали ужина. Но мы все равно прятали, под матрасы, под книги, в личные вещи. Уж очень хотелось есть ночью.

В Дивном Саду любая девочка может попросить добавки, и ей не откажут. Все равно не будет у учениц лишнего веса. Во-первых, ильхонцы к нему не склонны, а во-вторых, гимнастика, танцы и занятия с дядюшкой Пако никак не позволят девочкам растолстеть. А в какой форме пребывают учителя, мне безразлично. Лишь бы работали хорошо.

Поэтому в кухне всегда есть еда, даже ночью, чему я сейчас была чрезвычайно рада.

Нашла в шкафу пирог с малиной, налила из кувшина молока, не зажигая фонаря, поужинала. Не слишком полезно, ну и плевать. За последние пятнадцать лет я не изменилась совершенно: ни морщинки, ни седых волос, ни одного больного зуба. Все юбки и блузки, которые я привезла из Ранолевса, сидели на мне превосходно. Хотя, конечно, порядком износились, я уже пошила новые, точь-в-точь такие же. Словом, есть по ночам я могу сколько угодно. И женщины, склонные к полноте, могут с чистым сердцем называть меня ведьмой.

Нет, все же были во всей этой истории с Гарманионом определенные плюсы! Наверное, если бы не та встреча, я бы уже потолстела, вся покрылась веснушками и прятала седые прядки. А может быть, магия Дивного Сада и без того бы сохранила мою молодость. Вон, дядюшка Пако и матушка Ши для своего возраста выглядели просто великолепно!

Спать мне почему-то уже совсем не хотелось. Хотелось разговаривать. С Мэй беседы не вышло, лея Ши ложится рано, с учительницами дружбы я не водила. И снова оставался только Тайхан, бедняга, как же я ему, наверное, надоела за последние дни! Ладно, я только загляну на конюшню, вдруг он еще не спит? Если спит — пойду и я. Одним глазком загляну… Как старательно я убеждала саму себя, что иду именно к сыну!

На конюшне тихо и темно, к каморке Тая света нет. Но раз уж я пришла, не могу не заглянуть. Тихонечко, почти на цыпочках, я крадусь, но напрасно сдерживаю дыхание. Спокойный голос разбивает тишину:

— Тебя легко узнать по шагам.

— Как это?

— Юбка. Она шуршит совсем иначе, не как шелк.

— А… ну да.

— Я ждал, что ты придешь.

Пришлось все же приблизиться к стойлу, где разместился Кейташи. Ужасно неудобно разговаривать с невидимым собеседником. Свет луны проникал сквозь щели в дощатой стене, глаза привыкли к полумраку, и я уже отчетливо видела силуэт сидящего мужчины.

— Я не к тебе, мне нужен Тайхан.

— Среди ночи?

— Ну… да.

— Его нет.

— Как это нет?

— Ушел. Он часто уходит ночью.

— Куда?

— Откуда мне знать, я за ним не слежу. Иди ко мне, Мальва, ты вся дрожишь. Я согрею.

Тут я и в самом деле осознала, что меня немного трясет — от волнения ли или от ночного ветра, не знаю. Но мне страстно хотелось, чтобы Кей меня обнял. Я нерешительно потеребила юбку и вдруг сказала:

— Мне сегодня негде спать.

— Это как?

— Мы с Мэй решили, что я перееду в кабинет. Она останется в спальне.

— Глупо. Она младшая, должна уехать сама. Что это она выдумала?

— Нет, это мое решение. Завтра попрошу Тая перенести мою постель на второй этаж. И вещи.

— А сегодня ты пришла спать ко мне?

— Я уже ухожу.

Конечно, мне очень хотелось, чтобы он меня остановил. Вот просто подскочил и заявил, что никуда не отпустит. И поцеловал еще. Но Кейташи поступил проще: спокойно поднялся, подхватил меня на руки и уложил на одеяло, брошенное на солому. И сам улегся рядом. Мысли он, что ли, читает? Ну и пусть дальше тоже читает, зря я что ли амулет приобрела?

— Ты негодяй и хам, — нежно шепнула я, откидывая волосы и поворачивая лицо так, чтобы ему было удобно целовать мою шею.

— Не слишком-то тебя это печалит, — тихо усмехнулся он, обжигая нежную кожу дыханием. — И все же замерзла.

Не стала говорить ему, что дрожу не от холода, а от уверенной мужской ладони, безошибочно нашедшей грудь. И от второй, что пробиралась сейчас под юбку.

Я повернулась к нему и сама поцеловала в губы. Никакого страха или смущения я не испытывала, мне очень нравилось его трогать, исследовать, изучать. Поцелуи были не такие, как утром: неспешные, сладкие, длинные. Пальцы Кейташи поглаживали голое бедро под моей юбкой, мои руки зарывались в его чёрные гладкие волосы. Торопиться нам было некуда.

Кейташи закинул мое колено на своё бедро, рвано выдохнул и принялся расстегивать пуговки блузки. Нижнее белье у меня особой изысканностью не отличалось, но он и не заметил, просто расстегнул очень быстро и ловко крошечные крючки и обнажил грудь. Никогда не думала, что эта часть тела у меня такая чувствительная! Пальцы, губы, язык, острые зубы пробовали меня на ощупь и на вкус, а я сладко постанывала, лишь прогибаясь, чтобы ему было удобнее. Но когда я попыталась стянуть с него рубашку, Кей вдруг воспротивился.

— Нет, Цветочек, так не нужно. Тай может вернуться в любую минуту. Не стоит ему видеть лишнего.

— Мы его услышим.

— Оборотня, который не желает никого потревожить? Боюсь тебя расстроить, но нет. Ты точно не услышишь. А я… буду слишком увлечён. Поэтому даже не думай. Нет.

Мне стало обидно. После таких поцелуев все тело горело, желая его рук. Да и он тоже дышал прерывисто, и взгляд был тяжёлым, горячим, жадным. Но — остановился. Значит, не так уж и хотел.

Я попыталась было вскочить, убежать, пристыженная и злая, но не позволил. Поймал, прижал к себе, застегнул обратно все крючочки и пуговки, поцеловал в лоб и велел:

— Спи.

— Да пошёл ты…

— Не будь ребёнком. Мы ещё наверстаем.

— Даже не мечтай, больше такого не будет, — пробурчала я недовольно.

— Спи, уже очень поздно.

Я хотела немного полежать, дождаться, когда он уснёт, и сбежать, но, разумеется, уснула первая. И проснулась уже, когда солнце было высоко. В одиночестве и укрытая одеялом Тайхана.

Браво, Мальва! Теперь точно никто не узнает, где и с кем ты провела эту ночь! Что ж, зато выспалась. Кто бы мог подумать, что спать на сене с мужчиной так спокойно и удобно?

А и плевать. Кто посмеет мне что-то сказать? Упрекнуть? Усомниться в моем праве? Пусть попробуют. Вообще-то я тут хозяйка.

Подбадривая себя и надеясь все же, что никто меня не заметит, я прикрыла лицо шляпой Тайхана (глупо, конечно, меня по юбке уже даже чужой человек узнавал) и осторожно прокралась в дом. Судя по времени, я безнадёжно проспала свои уроки. Почему меня никто не искал?

Умылась, скинула мятую юбку, выбрала солому из непослушной шевелюры, затянула волосы в узел на затылке, а потом нервно распустила, вспомнив про серьгу. Любой знающий человек все поймёт с первого взгляда. Я ведь раньше не носила серьги. Не считала нужным. Кольца, браслеты, сережки — это лишняя трата денег. Я лучше куплю пару новых стульев или редкую книгу. Теперь я жалела: уж серьги-то могла бы и носить.

Сам артефакт был довольно скромным: простой белый камушек в обрамлении серебра. Беда была в том, что он один. Одна серьга — это непременно бросится в глаза. Надо вторую. К счастью, в Ильхонне модницы нередко носили и по две, и по три серьги в одном ухе. Могли надеть и разные, никого это не волновало. Надо, наверное, мне проткнуть и второе ухо, да? Как — иглой? Самой это сделать, наверное, больно. Но лучше так, чем снова ехать в город. Погляжу в шкатулке у Мэй, там точно найдутся какие-нибудь скромные серьги.

Вот так меня и застала дочь: растрепанную, полуголую и роющуюся в ее вещах.