Дело 13. Проклятая ассистентка

Глава 44

Тишина, наступившая после голоса Пустоты, была страшнее любого крика. Она была тяжёлой, как свинец, и звенела в ушах высоким, невыносимым звуком.

Потом раздался смех. Не голосом дыры, а знакомым, вибрирующим, леденящим душу баритоном.

Лорд Ван Холт медленно открыл глаза. Они были того же старого золота с вертикальными зрачками, но теперь в них плавали целые галактики чёрного, искрящегося праха. Его тело в коконе не двигалось, но казалось, что он заполнил собой всё пространство платформы.

— Какое… волнующее зрелище, — произнёс он, и каждый слог был отточен, как лезвие, и сладок, как яд. — Романтичный герой, несущий свою даму через все круги ада. Так трогательно. Так… человечно. И так безнадёжно глупо.

Его взгляд, полный безразличного любопытства, скользнул по ним.

— Вы даже отдалённо не понимаете, с чем столкнулись. Это не монстр, которого можно заколоть серебряным кинжалом. Это не призрак, которого можно изгнать заклинанием. Это принцип. Антитезис самой жизни. Отрицание. И против отрицания… нет силы. — Он усмехнулся, и его улыбка растянула неподвижное лицо. — Ваша великая Морган, с её прозрениями и тончайшими чарами, пыталась. О, как она пыталась! Стояла прямо здесь, где стоите вы, и взывала ко всему свету, что только знала. И знаете, чего она добилась? Лёгкой царапины. Микротрещины в эмали. Которую я залатал за считанные секунды. Она даже не успела понять, как безнадёжна была её борьба, прежде чем присоединилась к моей… скромной коллекции.

Кассиан, всё ещё державший Машу на руках, медленно, осторожно поставил её на ноги, не отпуская её запястья. Его тело было напряжённой пружиной, глаза сканировали пространство, выискивая хоть какую-то возможность, слабину. Компас в его другой руке пылал, указывая прямо на пульсирующую чёрную массу.

— Вы сами приползли сюда, — продолжил Ван Холт с театральным вздохом, будто разочарованный учитель. — Прямо в пасть к зверю. Прямо к алтарю. Избавили меня от необходимости выискивать вас по всему городу. Особенно тебя, дитя. Твой запах… такой знакомый. Такая же помесь страха и глупой надежды.

В этот момент Кассиан, не сводя с Ван Холта взгляда, сделал едва заметное движение другой рукой — той, что сжимала компас. Его пальцы скользнули по резным символам, будто пытаясь активировать что-то.

Ван Холт заметил это. Его смех стал громче, резче, полным презрительного веселья.

— Что это? Артефактик? Милый, трогательный компас? — Он покачал головой, и его кокон слабо колыхнулся. — Ты думаешь, здесь есть слабые места? Наивный мальчик. Это совершенство. Холодное, чистое, абсолютное. Ты можешь колотить по нему хоть до скончания своих кратких дней. Ничего не произойдёт. Ты даже пылинки не сдунешь.

Кассиан не отвечал. Он продолжал водить пальцами по компасу, его лицо было сосредоточенным, почти отстранённым. Он притворялся. Играя в отчаяние, которое Ван Холт так жаждал увидеть.

И это работало. Уверенность лорда была тотальной, ослепляющей. Он не видел угрозы. Он видел двух букашек, отчаянно дёргающихся на булавке, прежде чем их навсегда поместят в коллекцию.

Внезапно сияющие чёрным золотом глаза Ван Холта пристально уставились на Машу. Он всматривался, его голова слегка наклонилась.

— Странно… — прошелестел он. — Черты… изгиб губ… этот упрямый подбородок… Ты ужасно напоминаешь мне одну особу. Из моего… далёкого прошлого. Очень навязчивая, эмоциональная особа. Мечтательница. Которая думала, что может обмануть саму ткань мироздания. И сбежать.

Машино сердце упало в ледяную бездну.

Бабушка. Он узнал. Он видел её в ней.

— Она оказалась предательницей, — голос Ван Холта стал тише, но от этого лишь опаснее. — Предала наш союз, наш дом, наши… амбиции. Украла то, что принадлежало мне. Так что знай, девочка: я не просто не против избавиться от тебя. Я буду этому рад. Окончательная точка в той старой, нудной истории.

Именно в этот миг компас в руке Кассиана дрогнул. Не просто засветился — он издал тонкий, визгливый звук, и луч зелёного света, тонкий как игла, выстрелил из него, ударив не в пульсирующую чёрную дыру, а в точку на её мерцающей поверхности, где сходилось несколько самых толстых синих жил. На мгновение в том месте вспыхнула крошечная, болезненная искра, и дыра вздрогнула, издав тихий, похожий на скрип ржавых петель, звук.

Слабое место. Компас нашёл его.

Кассиан действовал молниеносно. Бросив компас, он нагнулся к бедру Маши, его пальцы нащупали плоский, заговорённый на тишину кинжал, который он вернул ей в лаборатории.

Не теряя ни секунды, он провёл остриём по своей левой ладони. Глубоко. Алая, почти чёрная в этом свете кровь хлынула ручьём. Он уже поворачивался к Маше, его окровавленная рука тянулась к кулону на её груди, чтобы повторить тот самый контакт, что спас их в катакомбах, усилить его их совместной кровью и силой…

Но он не успел.

— ДОВОЛЬНО! — прогремел голос Ван Холта, и это уже был не шелест, а удар гонга, от которого задрожали стены.

Пространство вокруг Кассиана сжалось, загустело. Он застыл в этой позе. Рука с кинжалом, с которого капала его кровь, замерла в воздухе. Даже струйка крови из раны на ладони остановилась, застыв в причудливой дуге. Время для него перестало течь.

Его лицо было искажено немым усилием, мышцы на шее вздулись, но он не мог пошевелить ни единым мускулом. Чары. Чудовищной силы, исходящие прямо от Ван Холта и питаемые энергией Пустоты.

— Бесполезно, — прошипел лорд, и его улыбка теперь была чистым, неподдельным злорадством. — Всё, что вы делаете — суета. Песчинка, пытающаяся остановить прилив. Вы даже не раздражаете. Вы… забавляете.

Он посмотрел на обездвиженного Кассиана, потом на Машу, которая стояла, парализованная ужасом, глядя на застывшую в воздухе кровь Кассиана.

— Начнём с него, — решил Ван Холт со спокойствием садовника, выбирающего, какой цветок сорвать первым. — Пустота! Поглоти его. Пусть станет частью целого. Частью моего нового, чистого мира.

Чёрная дыра забилась пульсацией. Из её пульсирующей поверхности медленно, как из густой смолы, вытянулось нечто. Не щупальце. Скорее, тень щупальца, сделанная из плотного мрака и усеянная кристаллическими шипами, которые светились тем же ядовито-синим светом, что и жилы. Оно поплыло через платформу, прямо к застывшему Кассиану.

Нет.

Нет-нет-нет-НЕТ!

Это была даже не мысль. Инстинкт. Чистый животный порыв.

Она рванула вперёд и встала между ним и летящим шипом. Спиной к смерти. Лицом к нему.

У неё не было времени. Шип был уже близко. В её голове не было плана, только отчаянный, последний клубок чувств: любовь, ярость, безумная надежда и желание, чтобы он жил. Хотя бы он!

Одновременно она сделала два движения.

Левой рукой она с силой дёрнула серебряный кулон на шее, поднося холодный металл к окровавленной, застывшей ладони Кассиана, которая всё ещё была вытянута в её сторону.

А правой рукой она обхватила его затылок, потянула его голову к себе и поцеловала. Нежно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не успела сказать, все «почти» и «если бы», всю свою невысказанную, непрошеную, ставшую вдруг такой очевидной любовь.

— Я люблю тебя, — прошептала она ему в губы, разрывая поцелуй, её голос был тихим, но абсолютно ясным в гробовой тишине. — Прости.

И в тот же миг шип Пустоты вонзился ей в спину, чуть левее позвоночника, прямо в область сердца.

Боль была запредельной. Разрывающей. Мир накренился.

Она зажмурилась, ожидая темноты, падения, конца.

Но тьма не пришла.

Вместо неё пришёл свет.

Ослепительный, яростный, всё сжигающий свет, который вырвался не из кулона, а из неё самой. Из точки, куда вонзился шип. Из каждой клетки её тела, отмеченной кровью Ван Холта и проклятием Бездны. Это был тот самый свет из катакомб, но в тысячу раз мощнее, чище, неумолимее. Он бил из её груди, из её рта, из её глаз, сжигая синеву коконов, разрывая жилы, соединяющие Ван Холта с Пустотой, заливая чёрную дыру в реальности белым, небесным пламенем отрицания.

Она не видела, но чувствовала, как кричит Ван Холт — не голосом, а самой своей сущностью, — как беснуется и корчится в агонии Пустота, чья природа была абсолютной противоположностью этому свету. Она чувствовала, как лёд, сковывавший Кассиана, трескается и рассыпается.

И сквозь бушующий в её венах огонь, сквозь невыносимую боль в груди, она ощутила его руки, которые обхватили её, прижали к себе, удерживая в этом эпицентре бури, которую она сама и развязала.

И последнее, что она услышала, прежде чем сознание поглотила белая, оглушительная тишина, был его голос — хриплый, сорванный, но на этот раз без единой нотки ярости или привычной насмешки. В нём было нечто, от чего даже в вихре боли и света что-то внутри неё ёкнуло — чистое, обнажённое отчаяние.

— Я люблю тебя, — прошептал он прямо в её ухо, и эти три слова, вырвавшиеся сквозь спазм в горле, прозвучали сильнее любого крика. Они были клятвой, проклятием и мольбой одновременно. — Слышишь? Я люблю тебя. Останься… Ради всего, что есть тёмного и светлого в этом мире, ОСТАНЬСЯ!..

Но его мольбу поглотил рёв света.

Ощущение его рук, его дыхания на коже, сама боль — всё распалось на мириады искр.

Последнее, что она успела почувствовать — стремительный рывок вниз, будто дно мира провалилось. И бесконечное падение в немую, холодную пустоту, где не существовало ни времени, ни «её», ни его отчаянного голоса.