Дело 13. Проклятая ассистентка

Глава 39

Маша бежала, не разбирая дороги. Пестрые пятна гостей, звон бокалов, многоголосый гул — всё это слилось в оглушительный какофонию, на фоне которой в её голове звенели слова предсказания:

«Три пути... потеряешь сердце... глаза врут...»

Ей нужно было пространство. Воздух. Хоть секунда, чтобы перевести дух вдали от этих всевидящих, оценивающих взглядов.

Она рванула в первый же попавшийся боковой проход, потом ещё в один, отчаянно жаждая одиночества. Резко распахнула тяжелую дубовую дверь и ввалилась внутрь, захлопнув её за спиной. Звуки бала мгновенно стихли, словно их перерезали ножом. Наступила глубокая, давящая тишина.

Маша, тяжело дыша, прислонилась спиной к двери и открыла глаза. И чуть не вскрикнула.

Комната. Или, скорее, склеп изо льда и серебра. Со всех сторон, с пола до самого сводчатого потолка, её окружали зеркала. Не простые. Их рамы были из черного, словно обгоревшего дерева, а сами стекла — необычайно глубокие, темные, словно куски застывшей ночи. В них отражалась она сама — бледная, с растрёпанными волосами, в роскошном бордовом платье, которое теперь казалось здесь жутким маскарадным костюмом.

Сначала она увидела десятки своих отражений, уходящих в бесконечную перспективу. Потом заметила неладное. Её центральное отражение прямо напротив не моргнуло, когда она моргнула. Оно лишь продолжило смотреть на неё широко раскрытыми, пустыми глазами. Маша медленно, дрожащей рукой, поднесла ладонь к лицу. Её отражение… не сделало этого. Оно осталось недвижимым.

Холодный пот выступил на спине.

«Глаза врут. Даже собственное отражение… может шептать ложь.»

Слова гадалки отозвались в памяти зловещим эхом.

И тогда это произошло. Отражение, которое замерло, медленно, с нечеловеческой плавностью, опустило руку. Его пальцы скользнули по разрезу на платье, проникли под ткань и… вытащили оттуда тот самый плоский, заговоренный кинжал, что лежал у Маши на бедре. Тот самый, что дал Кассиан.

Маша застыла в ледяном ужасе, не в силах пошевелиться. Её двойник в зеркале улыбнулся. Улыбка была её собственной, но искажённой, растянутой в безумной, безрадостной гримасе. Затем, не сводя с неё пустого взгляда, отражение поднесло лезвие к своей — её — ладони. И с остервенелой, яростной силой провело им по диагонали, от основания большого пальца к мизинцу.

Острая, жгучая боль пронзила собственную ладонь Маши. Она ахнула, отшатнулась и вжалась в дверь, инстинктивно сжав кулак. Липкая теплота крови тут же выступила у неё между пальцев. Она разжала руку, не веря своим глазам. Посередине ладони, точь-в-точь как у её зеркального двойника, зиял неглубокий, но болезненный порез. Кровь сочилась по линиям судьбы, смешиваясь с бледной кожей.

Паника, чёрная и бездонная, накрыла её с головой. Она рванула ручку двери, на которую опиралась. Та не поддалась. Она дёрнула сильнее, навалившись всем весом. Ничего. Дверь была заперта, словно вросла в каменную стену. Она стала пленницей в этом кошмарном зеркальном склепе.

В зеркалах вокруг её отражения начали шевелиться. Не все. Некоторые по-прежнему копировали её панические движения. Но другие — те, что были чуть дальше, в глубине стекла, — начинали повторять жест двойника с кинжалом. Они смотрели на неё с тем же безумным любопытством, будто наблюдая за подопытным зверьком в клетке.

«Не верь глазам. Не верь глазам. Это ложь. Это иллюзия. Чары. Дурман».

Маша зажмурилась изо всех сил, так что перед глазами поплыли кровавые круги. Она тряхнула головой, пытаясь выкинуть из сознания жуткую картину, боль в ладони, ощущение ловушки. Она сосредоточилась на дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке.

И странное дело — по мере того как она успокаивала свой разум, острая, жгучая боль в ладони стала стихать, превращаясь в лёгкое, почти призрачное жжение. Она рискнула открыть глаза и посмотреть на руку.

Пореза не было. Лишь бледная, едва заметная розовая полоска, как от слабого нажима ногтя. Ни капли крови. И все зеркала вокруг снова показывали лишь её испуганное, но настоящее отражение. Только одно… одно зеркало, прямо напротив, в дальнем углу комнаты, оставалось странным. Его поверхность не отражала её. Она переливалась, как масляная плёнка на воде, мерцая тусклым, перламутровым светом. И сквозь эту рябь угадывался не её силуэт, а что-то иное — тёмный проём.

«Дверь.» — мелькнула мысль.

Иррациональная, но сильная. Это был выход. Не тот, через который она вошла и который теперь был наглухо закрыт, а другой.

Маша подошла к странному зеркалу, её шаги отдавались глухим эхом в тишине. Она протянула руку, собираясь прикоснуться к холодной поверхности, но остановилась.

«Родная кровь…» — эхом отозвалось в памяти.

И тут же вспомнилось жуткое отражение, исполосовавшее ладонь. Ужасная догадка заставила её содрогнуться. А что если… что если это был не просто акт жестокости? Что если это была чудовищная, извращённая подсказка? Ритуал?

Сердце заколотилось с новой силой. Это было безумием. Но другого выбора не оставалось. Она достала из-под платья свой кинжал. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Сжав зубы, она быстро, почти не думая, провела остриём по той самой, уже не существующей, но «помнящей» боль линии на ладони. На этот раз выступила настоящая, алая капля её крови.

Не давая себе передумать, Маша прижала окровавленную ладонь к тому месту зеркала, где светился проём.

Раздался тихий, щёлкающий звук, словно сработал сложный замок. Поверхность зеркала под её рукой задрожала, стала жидкой и податливой, а затем… растворилась, открыв за собой узкий, тёмный проход. Холодный, спёртый воздух, пахнущий сыростью, пылью и озоном, ударил ей в лицо.

Маша сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов, собираясь с духом, и шагнула внутрь. В тот же миг жидкая поверхность сомкнулась за её спиной с едва слышным *хлюпом*, снова став твёрдым, непроницаемым зеркалом. Паника накатила новой волной. Она повернулась, стала шарить руками по гладкой, холодной поверхности — никаких ручек, выступов, замочных скважин. Выхода назад не было.

Только вперёд.

Проход был узким, таким, что её плечи почти касались стен. Он был вырублен в чёрном, отполированном до лоска камне. Освещали его не фонари, а небольшие, вмурованные в стены сферические клетки из тусклой латуни. Внутри них метались, бледные и полупрозрачные, крошечные фигурки — человеческие силуэты, искажённые гримасами вечного страдания. Они не издавали звуков, но Маше чудился их беззвучный крик, леденящий душу.

«Фонари из пойманных грешных душ», — с ужасом осознала она. Их сияние было кроваво-красным, отбрасывающим на стены пульсирующие, словно живые, тени.

Было жутко. Жутко до тошноты. Воздух был густым, его было трудно вдыхать. Каждый шаг отдавался глухим, одиноким стуком каблуков по камню. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо подхватывало его бешеный ритм, разнося по коридору. Она шла, не зная, сколько времени прошло — минуты или часы. Ощущение замкнутого пространства, этих молчаливо кричащих душ по сторонам и полная неизвестность сводили с ума.

Наконец туннель упёрся в единственную дверь. Она была не из дерева или металла. Она словно была соткана из самой тьмы — матово-чёрная, поглощающая даже красный свет душ-фонарей. От неё веяло такой всепоглощающей тоской, таким леденящим душу горем и отчаянием, что у Маши перехватило дыхание. Она инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь согреться, утешиться в этом ледяном, безжалостном месте. Каждая клетка тела кричала: «Не открывай! Беги!» Но бежать было некуда.

Собрав последние остатки воли, Маша резко, почти отчаянно, дёрнула за чёрную, холодную как лёд ручку и толкнула дверь.

То, что открылось её взору, заставило кровь замёрзнуть в жилах. Горло сжалось спазмом, не позволяя издать ни звука. Даже крик застрял где-то глубоко внутри, раздавленный немым, всепоглощающим ужасом.

Она стояла на небольшом балконе, врезанном в стену круглой, похожей на гигантский колодец или цилиндрический склеп, башни. Пространство перед ней и под ней было огромным, уходящим вниз в непроглядную тьму и вверх — к едва видимому, затянутому чёрным туманом «небу» этого помещения.

И это пространство было заполнено.

Не людьми. Не существами. А… формами. Они висели в воздухе, неподвижные, как мухи в янтаре, на тонких бледных нитях, протянутых от стен к центру.

Сотни. Возможно, тысячи. Некоторые были похожи на людей, другие — на смутные, искажённые тени, третьи напоминали странные, биологические сгустки с отростками и пульсирующими прожилками. Все они были заключены в тонкую, полупрозрачную, мерцающую слабым синим светом оболочку, словно в кокон или в пузырь застывшего эфира.

В центре этого чудовищного «сада», на уровне её балкона, парил самый большой кокон. И сквозь его стенки Маша увидела то, от чего мир покачнулся у неё под ногами.

Там, в невесомости, с закрытыми глазами и лицом, искажённым немой мукой, висели двое.

Мужчина и женщина.

Он — с сильными, характерными чертами, иссечённый шрамами, которые она видела лишь на старых фотографиях в отчётах. Она — с пепельными волосами и тонкими, умными чертами лица, в котором угадывалось сходство с тем, кого Маша успела узнать ближе всех на свете.

Кассиан-старший. И Морган.

Родители Кассиана…

Они не просто исчезли. Они были здесь. Пленены. Законсервированы в этом ужасающем хранилище душ, в самом сердце поместья Ван Холта.

Маша стояла, вцепившись пальцами в холодную балюстраду балкона, не в силах оторвать взгляд от этой кошмарной картины. Воздух здесь был густым от тихой, бесконечной агонии, витавшей в пространстве. И тогда её взгляд, скользнув вниз, уловил движение.

В самой глубине, внизу этого адского колодца, что-то шевелилось. Что-то огромное, тёмное, бесформенное. Не существо, а скорее… явление.

Сгусток самой первобытной Пустоты, того самого всепоглощающего Ничто, о котором предупреждал Кассиан. Оно медленно пульсировало, как чёрное сердце этого места, и к нему, словно сосуды, тянулись тончайшие, почти невидимые нити от каждого висящего кокона.

Оно питалось. Питалось тем, что было внутри них. Надеждой? Памятью? Самими душами?

И в этот миг Маша поняла с леденящей ясностью, что нашла не просто тайну. Она нашла самое пекло. Источник.

И она была здесь не одна.