Дело 13. Проклятая ассистентка

Глава 38

Тепло, оставшееся в её теле после объятий Кассиана, начало медленно уступать место трезвой концентрации. По едва заметному кивку они разошлись, как и договаривались. Кассиан растворился в толпе возле одного из столов с диковинными закусками, его осанка выдавала в нем лишь скучающего гостя, но Маша знала: его глаза сканируют зал, выискивая слабые места в обороне особняка.

Перед тем как отпустить ее, он наклонился, притворяясь, что поправляет прядь ее волос, и прошептал, едва шевеля губами:

— Правила помнишь? Не ешь, не пей, не принимай подарки, не отвечай на странные вопросы. Особенно от тех, у кого больше одной пары глаз или кто дышит в рифму.

Он отстранился, и в его глазах мелькнула искра чего-то, что смягчило предупреждение.

— Хотя, учитывая, чей это прием, вряд ли кто-то рискнет устроить скандал под носом у самого Ван Холта. Единственное, чего стоит бояться здесь по-настоящему — это его самого. Так что расслабься. Немного. Изображай восхищенную туристку.

Маша кивнула, делая вид, что ловит его шутку улыбкой. Расслабиться? Сейчас? Когда каждый нерв был натянут как струна, а под бархатом платья у бедра лежал плоский, заговоренный на тишину кинжальчик, подаренный Кассианом «на самый крайний случай»?

Но она постаралась. Взяла с подноса проходящего официанта (существо, похожее на оживший куст с щупальцами вместо рук) бокал с дымящимся, шипящим фиолетовым напитком. Не собиралась пить — он был просто реквизитом, частью маскировки «гостьи, исследующей местные диковинки».

Она медленно бродила по периметру зала, ее взгляд скользил по пестрым группам гостей, по массивным дверям, по нишам, где стояли статуи. Она искала незаметные двери для прислуги, глазки камер наблюдения (или их магические аналоги), замерших в тени стражей. Ее собственная осанка — прямая спина, высоко поднятый подбородок, легкая, почти надменная улыбка — работала на нее. Многие оборачивались, провожая ее взглядами, полными любопытства и оценки.

Она была на виду, и это, как ни парадоксально, делало ее менее подозрительной для тайного проникновения. Кто станет следить за той, кто так открыто себя демонстрирует?

Она уже приближалась к арке, ведущей в сторону, где, по ее предположениям, могли быть дамские комнаты (идеальная точка для начала их вылазки), когда это случилось.

Сначала — голос. Не звук, ударивший в уши, а тихая, чужая мысль, вползшая прямо в сознание, как червь в спелое яблоко. Голос был многоголосым, скрипучим и медовым одновременно.

«Чужая… Ты чужая не только в этом зале, среди этих масок. Ты чужая в самой ткани этого мира. Но твоя кровь… твоя кровь здесь своя. Как странно. Как… вкусно.»

Маша замерла на месте, будто наткнувшись на невидимую стену. Бокал чуть не выскользнул из ее пальцев. Она оглянулась, пытаясь найти источник, но вокруг лишь смеялись и болтали гости. И тогда ее взгляд, будто против ее воли, потащился в сторону, в тёмный угол, отгороженный тяжелым бархатным занавесом.

Там, за низким столиком, уставленным хрустальными шарами, склянками с мутной жидкостью и высушенными крыльями бабочек размером с ладонь, сидела Гадалка. Или то, что здесь выполняло ее роль.

Существо было тучным, его формы расплывались в слоях пестрых, вышитых блестками тканей. Голову покрывал высокий, закрученный спиралью тюрбан, с которого свисали крошечные звенящие колокольчики. Но самое жуткое были руки. Их было много — шесть, восемь? — и они плавно двигались независимо друг от друга: одна перебирала карты, другая помешивала дымящийся котелок, третья писала что-то пером на свитке. И лицо… Оно могло бы сойти за человеческое, женское, если бы не абсолютная неподвижность черт и не третий глаз, вертикальный и сияющий жидким аметистовым светом, посреди лба. Этот глаз был прикован к Маше.

Гадалка улыбнулась. Ее губы растянулись в неестественно широкой, полной тайных знаний улыбке. Она поманила Машу к себе одним из своих многочисленных пальцев, движение было плавным, гипнотическим.

«Подойди, дитя двух миров. Позволь взглянуть на нити, что так туго сплетаются вокруг тебя.»

Мысль прозвучала снова, уже настойчивее. Маша почувствовала, как ноги сами понесли ее вперед, будто кто-то дергал за невидимые нити. Часть ее отчаянно кричала внутри:

«Нет! Отойди! Правила!»

Но любопытство — тяжелое, липкое, словно паутина, — оказалось сильнее. Или это были чары? Она не могла отличить. Жуткое зрелище притягивало, как пропасть, в которую хочется заглянуть.

Она остановилась перед низким столиком. Воздух здесь пах ладаном, сушеными травами и чем-то сладковато-гнилостным. Третий глаз Гадалки не мигал, его аметистовый свет, казалось, пронизывал Машу насквозь, видел не только платье и кожу, но и кулон на груди, и метку на ладони, и самую темную, спрятанную даже от себя тоску.

Одна из рук Гадалки, тонкая и бледная, с слишком длинными ногтями, окрашенными в черный цвет, протянулась к Маше ладонью вверх. Жест был неоспорим.

Маша, всё ещё находясь в каком-то полусне, медленно опустила свою правую руку и вложила её в холодную, сухую ладонь существа. Её взгляд не мог оторваться от вертикального глаза. В его глубине что-то клубилось.

Контакт. Холодная молния пробежала от ладони до самого затылка. И тогда в её сознании, поверх шума зала, зазвучал Голос. Не просто мысль, а поток образов, слов и ощущений, вплетенных в странную, речитативную поэзию.

«Слушай, слушай шёпот судьбы, дитя на распутье:

Ты близка. Цель твоя — здесь, в этом доме из камня и тени. Она дышит за потайной дверью, смеётся в шелесте старых страниц, плачет в сердце того, кто ищет.

Но судьба твоя ещё не вписана в скрижали жизни.

Перед тобой — три дороги, расходящиеся в багровом тумане:

Одна — усыпанная костями и тишиной. Вторая — горящая ярким, ослепляющим, холодным светом. Третья — тёмная, узкая, скользкая, но в её конце едва теплится крошечное, тёплое пламя.

Выбирай с умом. Ибо душа твоя уже висит на волоске, отданная в залог ещё до твоего первого крика.

И ещё… помни. Глаза врут. Тени лгут. Даже собственное отражение в зеркале может шептать ложь на ухо. Не верь тому, что видишь. Верь только тому, что чувствуешь здесь… — в её сознании вспыхнуло ощущение — трепет в груди, жар в животе, леденящий ужас и пьянящую надежду одновременно.

Твоё спасение — там, где ты потеряешь своё сердце. Не в сделке, не в договоре. А в свободном падении. Туда, где свет — это тьма, а защита — это величайшая уязвимость.

Ищи того, чья тень лежит на твоей душе с самого начала. И чья кровь может быть либо ядом, либо противоядием.»

Поток образов и слов резко оборвался. Маша вздрогнула, словно очнувшись от глубокого обморока. Её рука была отпущена. Вертикальный глаз Гадалки погас, став просто тёмной щелью на лбу. Обычные глаза смотрели на неё с плохо скрываемым интересом.

— Интересная судьба, — проскрипела Гадалка уже обычным, хотя и странным, голосом. — Редко вижу такие… запутанные узлы. Словно кто-то специально рвал и сшивал нити заново. Желаете подробностей? Или, может, способ их… распутать? За умеренную плату.

Маша отшатнулась, наконец обретая контроль над своим телом. Её сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. Предсказание висело в её голове тяжёлым, непереваренным куском.

Три пути. Потерять сердце. Не верить глазам.

— Нет, — прошептала она, голос её дрожал. — Нет, спасибо.

Она почти побежала прочь от этого угла, от этого всевидящего аметистового взгляда, смешиваясь с толпой, стараясь дышать глубже. Ей нужно было найти Кассиана. Нужно было почувствовать ту самую твёрдую руку на спине. Чтобы понять, где в этом лабиринте лжи и иллюзий можно потерять сердце… и не пожалеть об этом.