30 сребреников – 8. Чума на оба ваших дома

Глава 4

Первым, что я почувствовал, когда сознание ко мне вернулось, это была боль. Причём не ноющая или острая, а какая-то совершенно особая, когда казалось, что у меня болит сразу всё тело разом.

— А-а-а, — я даже не смог перевернуться на другой бок, настолько болела каждая клеточка моего тела.

— Сеньор Иньиго, — ко мне подошёл Людовик, с жалостным выражением на лице, — так всегда бывает после первой тренировки верховой езде.

— Да я даже не ездил на лошади, — простонал я, — просто учился на неё садиться.

— Вам нужно вставать сеньор Иньиго, его светлость сказал, что он хочет посмотреть, что у вас получилось по итогу, — вздохнул оруженосец герцога, предлагая свои руки в помощь, чтобы я поднялся.

Скрепя зубами от боли, опираясь на его руки и плечи, я с трудом поднялся с кушетки, на которой спал в палатке вместе с Людовиком и едва передвигая ноги от боли, поплелся к шатру герцога. Он встречал меня одетый, выбритый и с улыбкой на лице.

— Что-то случилось Иньиго? — поднял бровь пятидесятилетний мужчина, бодрый и полный сил, — если у тебя что-то болит, можем отложить тренировку.

— Нет, ваша светлость, — соврал я, с трудом справляясь с болью, которая казалось поселилась во всём теле, — всё хорошо.

— Тогда прошу, — он показал на вчерашнюю лошадку, которую тоже привели к шатру.

Посмотреть на бесплатное зрелище вышли многие рыцари, с лёгкими усмешками смотря на меня и явно ожидая, что я снова упаду. Впрочем, я и сам думал, что позор повторится, так что без особых надежд подошёл к лошади и положил руку на луку седла. Что произошло дальше я не могу внятно описать, поскольку ноги легко оттолкнулись от земли, как-то элегантно правая перекинулась через седло и вот уже я сижу наверху спокойной лошадки, к своему и всеобщему удивлению.

Герцог и тот, протёр глаза, но нет, я всё так же сидел верхом на скакуне.

— Луи помоги маркизу проехаться, — приказал он и оруженосец взял лошадь под уздцы и помог мне сделать один круг, а все смотрели, как я держусь в седле.

— Теперь пусть он сам, — скомандовал он отпустить Людовику лошадь, и я аккуратно тронул своего скакуна коленями, и она послушно пошла вперёд.

Правда Людовику пришлось ловить её, поскольку я не знал, как поворачивать, но это уже никого не рассмешило, поскольку, когда меня вернули к герцогу Анжуйскому, он почесал затылок, когда я одним движением спрыгнул с лошади и поклонился ему.

— Святая Дева Мария, — перекрестился он, — да ты прирождённый всадник Иньиго! Сколько времени потеряно тобой зря!

— Всё благодаря вам, ваша светлость, — тут же подлизался я, — кто смог увидеть и раскрыть этот талант.

Он улыбнулся и показал на меч, который держал в руках второй его оруженосец.

— Если ты покажешь такую же удаль и с мечом, я клянусь Святым Михаилом Архангелом, сделаю тебе дорогой подарок!

— Ловлю на слове, ваша светлость, — поклонился я ему и попросил Людовика, чтобы он принёс мой, сделанный ещё в Арагоне под мою руку, простой и надёжный espada larga. Я им ни разу не пользовался, так что он просто лежал до лучших времён и видимо дождался своего часа.

Сейчас, когда я взял его в руку, он показался мне пушинкой против того, каким я его помнил, когда только его сковали. Видимо улучшения тела, которые мне вчера обещали, всё же со мной ночью произошли. Поскольку и эта внезапная лёгкость при посадке на лошадь и вес меча, всё намекало на то, что мой визави со Станции слово своё сдержал.

— Сейчас я покажу тебе основные позиции и основные удары, — сказал мне герцог, беря в руку свой меч, который я несколько раз полировал и правил. Мне кстати рыцари объяснили, что прозвище Добрый, герцог Анжуйский получил вовсе не за свой характер, а за то что добро сражался мечом, так что он определённо точно знал с какой стороны за него держаться.

— Смотри, — он сделал несколько простых движений, — вот так нападают, вот так берут защиту. Четыре удара и четыре защиты — всё что тебе нужно потренировать и выучить. Для начала твоего пути рыцаря этого будет более чем достаточно. Если отработаешь все эти движения так, что они станут для тебя естественными, дальше будет уже проще.

Он показал всё, затем попросил подойти меня ближе к себе и продемонстрировал, что в какой позиции выполняется.

— Всё, Иньиго, можешь начать повторять, — спустя час, он убедился, что я делаю более-менее правильное, повторяя за ним и завершил урок, — чередуй это с поездкой на лошади, это и будет тебе задание до битвы.

То, как он это сказал, меня насторожило.

— А когда будет битва? И почему именно до битвы я должен усиленно тренироваться, ваша светлость? — переспросил я его.

— Ты пойдёшь в бой вместе со мной, будешь прикрывать мне спину, — спокойно сказал он, — если проморгаешь врага, то смерть твоего наставника будет на твоей совести.

Я изумлённо посмотрел на него и икнул.

— «А ничего, что вы при этом будете слегка мертвы, а я окажусь в крайне неприглядном положении перед всей Европой? — едва не вырвалось из меня, но я смолчал».

— Как скажете, ваша светлость, — с трудом сдерживая боль, которая становилась только сильнее, от физической нагрузки, которой я подвергал своё многострадальное тело, ответил я и заковылял обратно к палатке оруженосцев.

Добравшись дотуда, я лёг на кушетку и попытался прийти в себя.

— Вам помочь, сеньор Иньиго? — спросил у меня Людовик, и я был вынужден ему ответить, хотя хотелось послать подальше, чтобы он мне не мешал.

— Нет, спасибо, сейчас я немного приду в себя и пойду тренироваться.

Добрый парень покивал и пошёл заниматься своими делами, а я наконец смог зайти в нейроинтерфейс, чтобы понять, что он изменился и причём сильно.

Появился визуальный вид моего тела в проекции с наглядным отображением состояния всего тела. Сейчас картинка была вся красной, но было понятно отчего. Также показывалась состояние сытости, насыщенности водой и всех оставшихся навешанных на мне бафов и дебафов, а также прямо здесь показывалось за сколько баллов их можно убрать и сколько времени на это потребуется.

Ещё из нового было то, что в проекции показывались какие-то тонкие чёрные жгуты, обвивающие мои мышцы и также их состояние. Что это, ещё предстояло узнать, как и всё остальное новое, а пока я вышел в реальность, поскольку и правда нужно было вставать, хотя этого так не хотелось делать.

Ближе к ночи, меч снова стал чувствоваться очень тяжёлым, и я едва мог его поднять, но зато когда я вернулся в свою палатку, Людовик молча протянул мне глиняную миску с рагу, а также прошептал, что он подслушал разговор герцога и битва состоится семнадцатого числа, а ещё, что сильно мне переживать не стоит, поскольку за герцогом пойдут все его рыцари и оруженосцы, так что спину ему если что, точно будет кому прикрыть. Это успокоило меня гораздо больше, чем то, что у меня осталось всего несколько дней для тренировок, так что поев и поблагодарив Людовика, я вместо сна, отправился к той смирной лошадке, чтобы её оседлать и хотя бы немного поездить.

Я шёл с седлом мимо привязи, где находился один Телекуш, поскольку к нему боялись ставить рядом хоть кого. Моя животина оказалась с характером и ещё каким. Завидев меня, он стал громко ржать, привлекая к себе внимание, а я стал шикать на него, чтобы он не будил людей среди ночи. Наглая скотина не унималась, так что пришлось подойти ближе и показать ему кулак.

— Если ты сейчас не заткнёшься, я пущу тебя на колбасу, — пригрозил я ему, — а графине скажу, что ты доблестно погиб в бою.

Голубые глаза посмотрели на меня с презрением, но он хотя бы заткнулся, зато дёрнул головой, словно показывая, что ему не нравится быть привязанным.

— Даже не надейся! — изумился я подобной наглости, — я не отвяжу тебя. Ты же свалишь сразу, только тебя и видели!

Конь словно понимая меня, нагло фыркнул и стал грызть повод, показывая, что если этого не сделаю я, то он сделает это сам.

— Так животное! -тут уже возмутился я, — не порть чужое имущество!

Ноль реакции.

— Если я тебя отвяжу, — видя, как крепкие зубы начинают по немного сжевывать кожу, я сделал шаг ближе, и показал на его привязь, — ты прекратишь орать?

Жевание стало медленным и более осмысленным.

— Ну или колбаса, — задумчиво сказал я, и конь перестал жевать, снова дёрнув головой.

Бочком, подальше от его копыт и зубов, я подошёл к нему и аккуратно развязал узел, который привязывал его к вертикальной перекладине.

— Так всё, — прокомментировал это действо я, — стой тут и не ори больше.

Он снова презрительно на меня посмотрел, но не сдвинулся с места, так что я бочком уже в обратную сторону от него отошёл и пошёл делать то, что и собирался изначально, учиться ездить верхом.

Причём наездился так, что сил хватило только на то, чтобы расседлать унылую лошадку, которая флегматично воспринимала всё, что я с ней делал среди ночи, мешая спать, и упасть на свою кушетку в палатке, тут же отключаясь.

Рано утром я сквозь сон услышал, как кто-то бубнит у меня под ухом, мешая мне спать, и просыпаясь, я захотел дать этому кому-то тумака.

— Можно как-то потише? Тут вообще-то люди спят, — открывая глаза, и говоря с недовольством слова, первое, что я увидел рядом собой, это лошадиную голову и голубые глаза, которые смотрели на меня с недовольным прищуром. Это было так неожиданно, что я дёрнулся и отодвинулся от неё.

— Сеньор Иньиго, — увидев, что я проснулся, ко мне бросился Людовик молитвенно сложа руки, — я не знаю, как он отвязался, но утром он зашёл в нашу палатку и лёг у вашей кушетки. Я пытался его прогнать, но он укусил меня.

Парень показал на руке синеющий след от крупных лошадиных зубов. Лежащая рядом со мной наглая скотина, видимо, чтобы мы сличили этот след и нашли преступника сразу, показал свои зубы. Посмотрев на них, мне захотелось оказаться от собственного коня ещё дальше.

— Ладно, пусть лежит, — вздохнул я, хотя с появлением огромного коня, хоть и в лежащем состоянии, в нашей небольшой палатке место явно сильно поубавилось, — чем хоть его кормят? Видимо теперь этим нужно будет заниматься мне.

— Он всех кусает, сеньор Иньиго, — покивал головой Людовик, опасливо косясь на животное, — дикого нрава конь.

Я показал Телекушу кулак, он мне снова зубы.

— И ещё видимо умнее некоторых людей, — вздохнул я, пряча руку, пока мне её не откусили.

Конь вздохнул и положил голову на пол. Мне пришлось вставать и аккуратно его обходя пойти узнавать, чем и как кормить наглую скотину. Конюхи были бесконечно счастливы узнав то, что сегодня кормлю Телекуша я сам, так что надавали мне и ту штуку с зерном, которую нужно надеть ему на морду и несколько щёток и даже ведро с водой, объяснив, когда его нужно поить и чистить, а когда чистить и кормить.

Бурча недовольно себе под нос, что я уже не маркиз, а конюх какой-то, я вернулся в палатку и принялся поить и кормить коня, который спокойно стал есть, не показывая своих устрашающих зубов. Видимо это означало, что между нами, установился хрупкий, но мир.

17 июля 1461 A . D ., Генуя, Генуэзская республика

Руки мои дрожали и это трудно было скрыть. Сидящие на своих скакунах французские рыцари улыбались мне, похлопывали по плечу и говорили, что мандраж для первого боя, это нормально. Для меня бой не был первым, но одно дело находится на палубе корабля, командуя стрелками, а совершенно другое, едва держась в седле и удерживая меч, ехать в рукопашную сшибку. Понятное дело я был без копья, в отличие от них, поскольку с ним нужно было уметь обращаться, но всё равно, было страшно, когда я видел, как напротив нас выстроилось миланское войско и вскоре мы туда все отправимся на верную смерть.

Я видел, как там занимали позиции лучники, арбалетчики, такие же конные рыцари, как и у нас, строилась пехота, занимая своё место обороны. Все было для людей привычно и знакомо.

Из шатра наконец появился герцог, одетый в полные латные доспехи, и оруженосцы подвели к нему коня, на которого он несмотря на доспехи весьма ловко сел, даже не используя деревянные ступеньки, которые ему поставили оруженосцы. Направив скакуна ко мне, он подъехал ближе. Его голос из полностью закрытого шлема было едва слышно.

— Ну что маркиз? Готовы стать настоящим рыцарем? — спросил он.

— Уже и не знаю, ваша светлость, — вздохнул я, поскольку на мне был простой барбют, надетый поверх кольчужного капюшона, так что я хоть и видел чуть лучше, чем он, но не сказать, чтобы сильно, — сидел бы сейчас дома, пил травяной настой и любовался бы красивыми девушками.

Рене д’Анжу рассмеялся.

— Если переживёте сегодняшний бой, то обязательно этим займитесь, маркиз, — посоветовал он мне и показав занять место позади себя, поехал к другим рыцарям, мне же ничего не оставалось, как прикрыть его спину.

В этом бою от меня вообще ничего не зависело, план, который французы обсудили с архиепископом Генуи и дожем, которого наконец-то посвятили в наш небольшой договорнячок, чему он был не сильно рад, поскольку больше рассчитывал, наоборот, помириться с Миланом, выступив против французов, но у него не оставалось выбора, поскольку его поставили перед фактом. Как мне сказал Паоло ди Фрегозо, Просперо Адорно всё что успел сделать, это предупредить миланцев о том, что сражение будет, и то, что они оказались в численном меньшинстве только благодаря одной небезызвестной особе маленького роста, с лицом словно из ночных кошмаров и горбом на спине, которая к тому же крайне негативно настроена по отношению к Франческо Сфорца. Я мог только представлять себе реакцию герцога, когда он об этом узнает, но сейчас мне определённо точно стоило сосредоточиться на другом, а точнее сразу трёх вещах: не свалиться с Телекуша, который позволил мне вчера себя оседлать и даже проехаться на нём, поспевать за герцогом, который направил тяжёлую конницу к месту, откуда будет удобно атаковать миланцев, и не выронить при этом всём меч. Всё это требовало от меня неимоверных усилий и как ещё при этом мне нужно было сражаться, я пока даже не представлял себе.

На мою радость первой на миланцев пошла пехота, прикрываясь щитами и выставив вперёд длинные пики, на них почти сразу обрушился дождь из стрел и болтов, французские лучники дали ответный залп и вскоре зазвучали горны, когда пехота встретилась друг с другом, пытаясь продавить строй врага, каждый в свою сторону.

Всё это время я трясся от волнения, ожидая сигнала конницы к атаке, и она последовала через двадцать минут, когда герцог увидел брешь в обороне врага. Вверх взмыли его флаги и баннеры, а кругом зазвучали кавалерийские горны с более тонкими голосами, чем пехотные.

Мы тронулись мелкой рысью к позиции, куда он показал нам рукой и встав там, я видел только его поднятую руку. Когда она опустилась, вся лавина из сотен всадников тронулась с места и сначала ехала не спеша, но начиная ускорятся тем сильнее, чем ближе был строй пехоты врага. Последние двадцать метров лошади перешли с рыси на галоп и тяжёлые рыцарские копья опустились на уровень лошадиных морд.

Пехота миланцев, конечно, увидела разбег французской конницы и попыталась перестроиться, но их с одной стороны связала боем генуэзская пехота, с другой мешали лучники, так что самый первый удар был страшен. Я своими глазами наконец увидел, почему рыцарская конница была царицей полей долгое время, до появления на поле боя огнестрельного оружия. Первые ряды щитов и людей были сметены по ходу движения рыцарей, и та же участь постигла второй и третий ряды. Часть рыцарей тут же бросила сломанные копья и врубилась в пехотный строй, обнажив мечи, часть же, которая не завязла, стала разворачиваться, чтобы сделать второй разбег.

Алые перья на плюмаже шлема герцога мне было отлично видно, так что я по-прежнему старался не отставать, радуясь при этом, что никто пока на меня не напал. В этом случае будет тяжело что-то сделать, поскольку я держался в седле только благодаря недавно приобретённой ловкости, а не многолетнему навыку, как остальные рыцари.

Ситуация круто изменилась, когда он завяз в строю пехоты и отбросив сломавшееся копьё, тоже вытащил меч. Мне и без того было тяжело, пот давно лился у меня по лицу и спине ручьём, а когда вокруг меня оказались весьма недружелюбно настроенные люди, с острым железом в руках, всё, что я мог сделать, это отмахиваться от тех железок, которыми тыкали в мою сторону. Где-то это удавалось, где-то нет, так что парочку раз я вполне ощутимо на своём теле ощущал болючие тычки, но которые слава богу не пробили кольчугу и плотную стёганку под ней.

Отмахиваясь таким образом от тех, кто пытался достать меня, я с трудом успевал за конём герцога, который вместе с другими рыцарям прорубали целую просеку из тел людей. Вид отрубленных рук, вытекающих из пробитых голов мозгов, синюшного вида внутренностей, а также вопли раненых, всё это било по моим глазам и ушам, перегружая нервную систему, поскольку так много смертей я в жизни раньше не видел.

Пот уже настолько сильно заливал глаза, а рука начала уставать, что я не понимал, сколько это ещё будет продолжаться, поскольку казалось, что собственные силы уже на пределе.

Внезапно я увидел, как Людовика, оруженосца, с которым я жил в одной палатке, одному пехотинцу удалось подцепить за стремя и тот с грохотом упал с коня. Ремешок, удерживающий его шлем лопнул, и он слетел с головы парня, показав его испуганное и белое лицо. Радостный вопль миланца поднявшего копьё, чтобы пригвоздить голову парня к земле, сработал для меня словно какой-то сигнал, поскольку едва я представил, что мой добрый помощник, который всё время, что я находился в лагере герцога мне помогал и был добр ко мне, сейчас умрёт, вызвал в моём сердце вспышку знакомого тёмного огня и я, зажав бока Телекуша коленями, резко дёрнул удила в сторону. Конь недовольно заржал, но послушался и я, когда он развернулся, замахнулся и со всех сил, кинул свой меч в сторону мужчины.

С хрустом костей и чавканьем, остриё пробило ему лицо и вышло с обратной стороны головы. Он захрипел, кровь полилась словно отовсюду и как он был с поднятыми руками для удара, так и завалился набок, истекая кровью.

Подъехав к Людовику, я соскочил с Телекуша, и первым делом поднял парня с земли, он был явно ошеломлён падением с высоты и с трудом приходил в себя. Поняв, что в таком состоянии его могут легко убить, я без колебаний потянулся к ремешку собственного шлема, снял его и помог Людовику надеть его на себя, благо размеры голов у нас были почти одинаковы. Да, пусть без мягкой шапочки под ним, ему было не совсем удобно, но зато от случайной стрелы шлем мог его защитить. На мне же остался только кольчужный капюшон, с мягким подшлемником под ним.

Увидев нас двоих на земле, два французских рыцаря подъехали ближе и отогнали от нас тех, кто хотел напасть, дав время мне подсадить Людовика обратно на его скакуна и затем я попытался вытащить свой меч из тела миланца, но он так глубоко застрял при его падании на землю в бармице, что сделать мне это не удалось. Поняв, что дальше тут задерживаться опасно, я поднял меч парня и взял его себе, хотя рукоять мне была явно велика, но всё же это было лучше, чем ничего.

Вернувшись в седло, я подхватил повод лошади Людовика, который весьма шатко сидел в седле, отъехал назад и направил его лошадь в сторону нашего лагеря, слегка подхлестнул её, чтобы она поехала в нужном направлении. Закончив со спасением молодого парня, я смог наконец вернуться в бой, найдя взглядом легко узнаваемый плюмаж герцога. Догнав его и группу рыцарей, которые были рядом с ним, я занял место позади и стал заниматься уже привычным делом, отмахиваться от острых железок, которыми тыкали в мою сторону, и как следствие герцога тоже. Как проходит бой я даже не представлял себе, поскольку всё, что я видел перед собой, это круп лошади герцога Анжуйского, и изредка миланцев, которые пытались до меня и него добраться.

Только радостные крики вокруг подсказали мне, что что-то на поле боя всё же изменилось, а подъехавший ко мне неизвестный рыцарь, поднял забрало и стал кричать:

— Победа!

Осознание этого ко мне не пришло, поскольку всё, что я чувствовал, это неимоверную усталость и желание уехать отсюда подальше.

— «И как это может кому-то нравиться? — в голове у меня был только один вопрос, никак не связанный с радостью, которая сейчас царила вокруг меня».