Царь нигилистов – 7

Глава 6

Первым делом Саша спросил о Панине, понятно, у Строганова. Хотя этот источник тоже нельзя было считать независимым: именно он Победоносцева и рекомендовал. Зато у Сергея Григорьевича была репутация умеренного консерватора.

Строганова он застал у Никсы и был приглашён на чаепитие.

— Сергей Григорьевич, а что за человек Панин? — спросил Саша, практически без предисловия.

— Виктор Никитич? — уточнил Строганов.

— Тот, который министр юстиции.

— Виктор Никитич, — улыбнулся Никса.

— Он не родственник тому Панину, который участвовал в убийстве Павла Петровича? — поинтересовался Саша.

— Никита Петрович — его отец, но он не участвовал в убийстве, — заметил Строганов. — Поскольку был выслан из Петербурга.

— А в заговоре?

— Да, — вздохнул Строганов. — Был одним из основных заговорщиков.

— Значит, сын, — заключил Саша. — Очень интересно. Каков он министр?

— Формалист, противник реформ, сторонник тайного, письменного судопроизводства, — сказал Строганов.

— Взятки берёт? — поинтересовался Саша.

— Нет, — усмехнулся Строганов. — Ему незачем. Он весьма богат.

— Странно, — протянул Саша, отпивая чай, — система очень коррупционная.

Самое интересное, что Победоносцев в своем памфлете писал примерно тоже самое: незачем Панину брать взятки.

— Почему коррупционная, Александр Александрович? — спросил Строганов.

— Потому что тайная. Во тьме очень удобно подмазывать и давать на лапу. Панин любит власть?

— Пожалуй, — кивнул Сергей Григорьевич.

— Тогда понятно. Видимо, там взятки берут все остальные. А Панин получает удовольствие от сознания того факта, что любого всегда можно прищучить.

— Тяжбы иногда тянутся годами, — признался Строганов, — дело могут по три-четыре раза возвращать в Сенат.

— Угу! — усмехнулся Саша. — А если вдруг не вернули, значит, подмазали. Как там качество принятия решений? Имеют они отношение к справедливости?

— Не всегда, — вздохнул Строганов. — Вы где-то в «Колоколе» об этом читали?

— Нет, не в «Колоколе». Но премного наслышан. Чем ещё Виктор Никитич знаменит?

— Принципиальный противник адвокатуры, считает, что опасно распространять знание законов вне круга лиц служащих.

Саша вспомнил, как на закате Совка покупал с рук Уголовный кодекс РСФСР, ибо в магазинах он не водился.

Конечно, зачем народу знать закон? Он же тогда сможет понять, как защищаться.

— Противник крестьянской эмансипации, — продолжил Строганов, — противник отмены телесных наказаний, противник гласности, сторонник того, чтобы крестьяне могли распоряжаться своим недвижимым имуществом только с согласия помещиков.

— Понятно, — усмехнулся Саша. — В общем, пробы негде ставить.

— Ну, зачем вы так! Виктор Никитич во многом прав: русский народ ещё слишком тёмен и не образован, не готов ни к свободе, ни к самостоятельности.

— Народ, Сергей Григорьевич, никогда к свободе не готов, зато потом неожиданно оказывается, что готов к революции.

— Не один Панин виноват, — сказал Строганов. — У нас весьма запутанное законодательство. Свод законов насчитывает 15 томов.

— Что надо менять систему и так понятно, — сказал Саша. — Вопрос в том, может ли отставка Панина прямо сейчас немного улучшить ситуацию.

Строганов покачал головой.

— Думаю, его некем заменить.

— Почему не Чичерин?

— Я думал вы скажете: Победоносцев, — улыбнулся Строганов.

— Константин Петрович, конечно, не дурак, — сказал Саша. — Но мы виделись один раз. И читал я его немного.

— Чичерин — кабинетный учёный, — сказал Строганов. — У него нет опыта работы в министерстве.

— Так может оно и к лучшему? — предположил Саша. — Чтобы разрушить бюрократический механизм, нужен человек, не заражённый этой болезнью. Можно сначала товарищем министра. Пусть изучает сии авгиевы конюшни.

Как человека из Московского университета Чичерина можно было считать человеком Строганова, так что Саша рассчитывал на некоторое сочувствие.

— Вряд ли государь согласится, — сказал Сергей Григорьевич.

— Почему? Папа́ не Александр Павлович, он к убийству Павла Первого отношения не имеет, так что Паниным ничем не обязан и ни на каком крючке не висит. И они с Паниным явно не единомышленники. Зачем папа́ его держит?

— Панин готов беспрекословно исполнять волю государя, даже если с ней не согласен, — объяснил Строганов.

— Человек-машина, — усмехнулся Саша.

— Он весьма образован и изысканно вежлив, — заметил Строганов. — Правда, несколько высокомерен.

— Даже по отношению к вам, Сергей Григорьевич?

— Строгановы из купцов.

— А Панины из убийц, — заметил Саша.

— Панины служили воеводами, стольниками и думными дворянами ещё при Иоанне Грозном, — вмешался Никса.

— Это не делает Виктора Никитича больше соответствующим занимаемой должности, — возразил Саша. — Папа́ в курсе того, что творится в министерстве юстиции?

— Ну, конечно! — ответил Строганов.

Может, и памфлет Победоносцева царь читал. Но видимо не знал, кто автор.

Вечером Саша написал в дневнике об идее разделить должности генерал-прокурора и министра юстиции, вернуть Сенату надзорные функции и высказал предположение, что Панина надо на кого-то заменить. И Чичерин — это совсем не плохой вариант.

И не забыл припомнить Паниным участие в заговоре против Павла Первого.

Судя по всему, про дневниковую запись папа́ доложили уже в четверг 28 апреля. Потому что в пятницу это всплыло на утренней прогулке.

— Сашка! — сказал царь. — Рано тебе смещать и назначать министров. Не лезь не в своё дело!

Звучало как упрёк, но в голосе императора был оттенок восхищения.

— Я не просил читать мой журнал, — возразил Саша.

— Не ври! Ты специально туда такое пишешь. И уже не первый раз.

— Я не имею права высказывать мнение даже в дневнике?

Царь вздохнул.

— Я уже знаю, кто сменит Панина, и это не Чичерин.

— Могу я полюбопытствовать?

— Если не будешь болтать.

— Нет, конечно.

— Товарищем министра юстиции уже два году служит Дмитрий Замятин.

Это имя было Саше смутно знакомо, ну, учил же историю Великих реформ.

— Окончил с серебряной медалью Царскосельский лицей, — продолжил папа́, — работал в комиссии Сперанского по составлению свода законов. Устраивает?

— Пожалуй, да, — задумчиво проговорил Саша. — Он ведь сторонник судебной реформы?

— Да, он сторонник судебной реформы, — раздражённо подтвердил царь.

— Мне кажется, двух лет должно быть достаточно для того, чтобы войти в курс дела, — заметил Саша. — Что мешает назначить Замятина прямо сейчас? Это порадует общественность и привлечёт к нам сердца.

— Я подумаю, — поморщился царь.

— А постановление следственной комиссии по харьковским студентам готово?

— Да.

— Можно почитать?

— Хорошо.

Следствие разбило обвиняемых на три категории по тяжести вины. В первую, самую тяжёлую, попали страшные политический преступники Бекман, Муравский и Завадский. А также Ефименко и Ивков.

Ефименко, видимо, пострадал за то, что стоял у истоков, предоставлял для собраний свою квартиру, распространял по Харькову пародию на манифест о мире, жертвовал для библиотеки запрещённую литературу, собирался стать священником у старообрядцев с целью революционной агитации и подписывался «Царедавенко».

А Ивков предлагал истребить царскую фамилию и заняться революционной агитацией в среде офицеров в Киеве.

Страшных преступников решено было отправить в ссылку и определить на службу в уездные города отдалённых губерний. Бекмана — в Вологодскую губернию, Муравского— в Оренбургскую, Ефименко—в Пермскую, Завадского—в Олонецкую и Ивкова— в Вятскую. Под бдительный полицейский надзор.

Надо признать, что решение выглядело относительно милостивым. Если конечно забыть о том, что преступление заключалось исключительно в разговорах.

Во вторую категорию включили менее активных харьковчан, например, например, Португалова. Ребятам дали за отсиженным и постановили выпустить, сделав строгое внушение. Именно этот вариант и казался Саше самым разумным.

К третьему разряду отнесли тех, чьё участие вообще не было доказано. Их возвращали на службу под тайный надзор, на учёбу для окончания курса под наблюдение университетского начальства или вообще отправляли к родителям, тоже под секретный надзор.

В двадцатые годы двадцать первого века их бы всех законопатили за пропаганду терроризма лет на десять, не разбираясь в причастности и забыв о свободе слова, зачем-то записанной в полузабытой брошюрке под названием «Конституция».

Под документом уже стояла подпись папа́. Если заключение следственной комиссии подписано царём, зачем тогда суд? Будет вообще?

И какой смысл в суде тайном и канцелярском, на который не зовут даже подсудимых?

В приговор полностью перепишут заключение следственной комиссии? Любят у нас бумагу переводить!

Саша открыл «журнал» и задумался. Что он может сделать?

'Прочитал постановление следственной комиссии по делу харьковских студентов, — написал он. — Положа руку на сердце, могло быть и хуже.

Но для пиара всё равно ужасно. Всё равно равелины Петропавловки и ссылка, как будто казематов мало. Всё равно кара за слова.

Если у нас революция сверху, всё, что было до неё, должно быть прощено и забыто'.

Папа́ на дневниковую запись не отреагировал, хотя Саша не сомневался, что прочитал.

Зато явился радостный Лабзин с кратким отчётом по двс (работаю, сделаю) и с целым планом экскурсий на заводы. Видимо, так папа́ решил отвлечь дитё от неуместных размышлений и надоевшей правозащитной деятельности.

План был очень кстати, чего уж!

На конец апреля был назначен визит на завод «Товарищества Российско-Американской Резиновой Мануфактуры».

Экипаж остановился на берегу Обводного канала, возле двухэтажного кирпичного здания. По сравнению с фабрикой Гучкова смотрелось более чем скромно. Правда, рядом строились ещё два корпуса.

— До сих пор Россия закупала все резиновые изделия за границей, — рассказывал Лабзин, — но три года назад был принят новый таможенный тариф, ввозить товары стало невыгодно, и заводы стали появляться у нас.

Саша порадовался за защищённого папа́ отечественного производителя. Это было неожиданно. Правление Александра Второго ассоциировалось скорее с отменой пошлин.

Но название завода говорило о том, что производитель не совсем отечественный.

— Американцы владеют? — поинтересовался Саша.

— Нет! — возразил учитель. — Владеет Фёдор Иванович Краузкопф из Гамбурга.

— Фердинанд Краузкопф, — перевёл Саша. — Понятно.

Он бы, конечно, предпочёл какого-нибудь Солдатенкова или Морозова, но что ж поделаешь, можно попробовать и Фёдора Ивановича в российское подданство сманить. Правда, хрен они сманиваются в российское подданство. Подзаработает Фёдор Иванович деньжат да и свалит на историческую родину к бретцелям, шорле и братвурстам.

— А почему тогда «Российско-Американская Мануфактура»?

— Краузкопф начинал с импорта американских галош в Германию, — объяснил Лабзин. — Потом он внёс некоторые улучшения в конструкцию и запатентовал их в Америке. Улучшения не очень значительные — утолщение задника и шпора, точнее надшпорник — резиновое утолщение на пятке — но они позволяют снимать и надевать галоши без помощи рук.

— И в результате выросли продажи, — заключил Саша.

Немецкий промышленник принимал в своём кабинете на втором этаже того самого единственного кирпичного здания. Он имел длинный и тонкий нос, лысину, обрамлённую аккуратно уложенными волосами, гладко выбритый подбородок и верхнюю губу, и короткие бакенбарды по сторонам подбородка.

Он поклонился и поздоровался по-немецки.

Сашин уровень владения языком уже достиг собачьего: он примерно всё понимал, но сказать не мог. Ну, кроме самого простого.

Лабзин недалеко от него ушёл, но в свите присутствовал Гогель, который помогал с непонятными местами.

— Не желаете ли осмотреть цеха? — спросил хозяин по-немецки.

Саша кивнул и добавил:

— Генау!

И они спустились в цех.

Он был огромен и весь заставлен стеллажами с деревянными обувными колодками. Возле столов суетились работницы (исключительно женщины), замирая при приближении великого князя. Хозяин кивал им и махал рукой, приказывая не останавливать процесс. Пахло резиной и клеем.

— Галоши? — спросил Саша.

Этот предмет обуви он ещё застал в возрасте лет пяти-шести. У него тогда были валенки и на них обязательно надевали галоши. Когда он научился читать, «галоши» превратились в «калоши», но он прекрасно помнил, что в детстве они начинались на букву «г».

Работницы были одеты не по-русски, никаких сарафанов, лаптей и платков с узлом под подбородком. Европейские длинные платья с фартуками.

— Они из Германии? — спросил Саша на немецком.

— Клейщицы галош из Англии, — объяснил хозяин, — мастера из Германии. Но мы обучим ваших рабочих.

Саша кивнул.

Они вышли на улицу, и немец стал показывать стройку.

— Мы купили землю купцов Циммерманов, — рассказывал хозяин, — здесь была шляпная фабрика. От них остался двухэтажный корпус и котельная.

Потом был небольшой фуршет с мастерами и компаньонами Краузкопфа.

Саша всё больше молчал из-за посредственного знания немецкого.

Наконец, он попросил хозяина о разговоре наедине. Точнее в присутствии Гогеля и Лабзина.

— У меня есть пара идей, — пояснил он.

И выложил на стол два листа бумаги.

И посмотрел на Гогеля.

— Вы мне поможете, Григорий Фёдорович?

— Это шина, — сказал Саша по-русски и показал на первый чертёж. — Внутри у неё камера, это практически герметичный резиновый шланг, замкнутый в круг. Его можно надуть. Вот ниппель. А это покрышка. Она ставится поверх камеры. Можно сделать такое для моего велосипеда?

— Пожалуй, — сказал хозяин, рассматривая чертёж. — Мы попробуем.

— Потом можно будет ставить на экипажи, — сказал Саша. — У них будет очень мягкий ход. Сначала на дорогие, потом на более дешёвые. Думаю, что рынок огромен. Забудете про галоши.

— Не забудем, — улыбнулся немец. — У вас есть привилегия?

— Будет, — пообещал Саша. — Заявка в патентном бюро.

И перешёл ко второму эскизу.

Там был просто рисунок руки, обведённой карандашом.

— Это медицинская перчатка, для хирургов. Должна доходить до середины предплечья и плотно прилегать к руке. Надо сделать как можно тоньше, чтобы хирург чувствовал, что он делает. Можно сейчас сделать тонкую резиновую перчатку?

— Лучше сделать слепок с руки, — сказал немец.

— Рука пока моя, — пояснил Саша. — Но перчатки для Пирогова. Я ему напишу.

Когда они выходили из кабинета хозяина, у двери ждал приказчик с парой галош в руках.

Он с поклоном передал их Краузкопфу, а тот с ещё более низким поклоном вручил Саше.

Галоши были традиционного чёрного цвета, с жёстким задником и круглыми тупыми носами. Никакой привычной тёплой подкладки не было.

Саша перевернул одну и посмотрел на подошву. Треугольника тоже не было. Саша смутно помнил, что бабушка говорила, что галоши делают на фабрике «Красный треугольник», и этот треугольник ставят на подошвы.

— Благодарю, — кивнул он. — Только, мне кажется, что можно сделать утеплённый зимней вариант на красной войлочной подкладке.

— Красной? — переспросил хозяин.

— Красиво, — объяснил Саша. — И ещё можно название «Товарищество Российско-Американской Резиновой Мануфактуры» сократить до «Т. Р. А. Р. М.», взять в красный треугольник и использовать в рекламе. И штамповать на подошвах.

Краузкопф задумался.

— Большинство населения неграмотно, — пояснил Саша, — а треугольник запомнят и будут лучше покупать.

— Пока в основном образованное сословие покупает, — заметил немец.

— Будете расширяться, никуда не денетесь, — возразил Саша. — И, боюсь, успеете раньше, чем я здесь введу всеобщее начальное образование.

— Попробуем… — проговорил Краузкопф, — может быть…

— Попробуйте, пять процентов мои. Надеюсь на легендарную немецкую честность.

— Ja, Ja, — кивнул хозяин, — Genau!

Галоши Саша надел на сапоги. Во-первых, ради рекламы товара будущего бизнес-партнёра, во-вторых на улицах было ещё весьма влажно и не всегда чисто.

Он подумал, когда же его доходы с бизнесов превысят великокняжеское жалованье. Ещё не случилось. Но, похоже, не за горами.

Пирогову он написал в тот же вечер.