Царь нигилистов – 7

Глава 19

— Трудно с тобой, — вздохнул принц.

— Папа́, мне кажется, Саша прав, — сказала Тина.

И принцесса Терезия метнула на неё презрительный взгляд.

— Помнишь, ты мне рассказывал про то, почему ушёл из армии? — спросила девочка.

— Что за история? — поинтересовался Саша. — Расскажете, дядя Петер?

— Она не совсем по теме нашей беседы, — заметил принц.

— Близко, — возразила Тина.

— Да, это было 16 лет назад, — сказал Пётр Георгиевич, — во время службы в Преображенском полку мне пришлось по служебной обязанности присутствовать при телесном наказании женщины: солдаты били её палками по обнажённым плечам. Я тогда прямо с места экзекуции поехал к министру внутренних дел Блудову и сказал, что более не приму участия ни в чём подобном, не принятом ни у одного просвещённого народа, и просил доложить Императору мою просьбу об отставке.

— «Там били женщину кнутом, крестьянку молодую», — процитировал Саша.

— Откуда это? — спросил Ольденбургский.

— Как? — удивился Саша. — Некрасов же!

Принц перевёл взгляд на дочь.

— Тина, ты знаешь это стихотворение?

Она помотала головой.

— Нет, папа́.

— Тина увлекается Некрасовым, — пояснил принц.

— Да, — кивнула девочка. — Я всё перечитала.

— Может быть, не опубликовано, — предположил Саша.

— Тогда бы ходило в списках, — сказал принц. — Но я и в списках не видел.

— Возможно, ещё не написано, — проговорил Саша.

— Ах, да! — усмехнулась Терезия. — Ты же у нас провидец!

— Вам написать полный текст? — поинтересовался Саша. — Перешлёте Некрасову и спросите его ли.

— Пиши! — сказала Терезия Васильевна.

И Саша достал авторучку и записную книжку. Вырвал листок и написал текст, затверженный в девятом классе советской школы:

'Вчерашний день, часу в шестом,

‎ Зашёл я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

‎ Крестьянку молодую.

Ни звука из ее груди,

‎ Лишь бич свистал, играя…

И Музе я сказал: 'Гляди!

‎ Сестра твоя родная!''

Принцесса Терезия пробежала глазами и передала мужу.

— Действительно похоже на Некрасова, — резюмировал Ольденбургский. — И оно уже написано. Кнут заменили плетью в 1845-м. Но, скорее всего, это последние годы царствования Николая Павловича, когда усилилась цензура.

— Почему ты так думаешь? — спросил Саша.

— Он сравнивает музу с крестьянкой, которую секут кнутом на Сенной площади, рядом со Съезжей. То есть поэзия в таком же положении.

— Мне казалось, что оно антикрепостническое, — заметил Саша.

— Конечно, но и против цензуры. Я, признаться, немного балуюсь стихоплётством. У меня стихи не такие, чтобы расчерчивать их красными чернилами цензоров. Но Николай Алексеевич, наверняка сталкивался. Рукопись стихов, как спина казнимого: в кровавых полосах от кнута.

— Вы открываете для меня новые смыслы, дядя Петер, — признался Саша. — Я даже не думал о такой трактовке.

— То есть стихотворение не ваше? — осторожно поинтересовался принц.

— Нет, конечно. Спросите у Некрасова.

И вернул разговор к исходной теме:

— Дед принял вашу отставку?

— Да, — кивнул принц, — и назначил меня членом консультации при министре юстиции и сенатором.

— Какого департамента Сената?

— Первого.

— Административного?

— Да.

— Жаль, — вздохнул Саша. — Мне нужен Пятый.

— Уголовный? Зачем?

— У меня сейчас на столе восемнадцать томов дела, на приговор по которому есть жалоба в Сенат, — объяснил Саша. — Но она, к сожалению, не в Сенате.

Пётр Георгиевич посмотрел с интересом.

— Я слышал об этом деле? — спросил он.

— Ты точно о нём знаешь, — сказал Саша. — Это дело петрашевцев.

— А! Ты читал жалобу Петрашевского в «Колоколе»?

— Да. И она меня, скажем так, впечатлила. И, боюсь, будет на меня влиять. Но зато я знаю, на что обратить внимание.

— Я здесь ничем помочь не смогу, — сказал принц, — я и в первом департаменте попросил освободить меня от присутствия на заседаниях.

— Я пока и не прошу помощи, поскольку не знаю, к каким выводом приду.

— Думаю, я знаю, — усмехнулся принц. — Пытаешься вернуть Петрашевского из Иркутска?

— Из Минусинска, — уточнил Саша, — его сослали дальше. Я заинтересован в его присутствии в Петербурге. Он кажется весьма компетентным юристом.

— Ты, пожалуй, прав, — согласился принц. — Он не из училища правоведения. Но окончил Царскосельский лицей и юридический факультет Петербургского университета.

— Царскосельский лицей, как Пушкин! — восхитился Саша. — Я даже не знал.

— Я попечитель не только училища правоведения, но и Александровского лицея, — заметил принц. — И помню истории некоторых выпускников. Тебе для чего-то конкретного нужен юрист?

— Возможно, я попрошу его помочь с ещё одной жалобой.

— В Сенат?

— Не уверен. Что у нас работает конституционным судом?

— У нас нет конституции, — заметил Пётр Георгиевич.

— У нас есть Свод законов Российской империи, — возразил Саша. — Если закон или указ им противоречит, куда жаловаться?

— Императорский указ?

— Скорее всего.

— Императору, — сказал принц. — А о чём указ?

— О запечатывании старообрядческих алтарей.

— Я лютеранин, — сказал принц, — но я вхожу в Департамент гражданских и духовных дел Государственного совета.

— Думаешь, это надо проводить через Госсовет?

— Государственный Совет, — поправил Пётр Георгиевич.

— Государственный Совет принял решение запечатать алтари?

— Нет, — возразил принц. — Насколько я знаю, решение принимал Секретный комитет.

— Понятно, — сказал Саша. — Не описанный в Основном законе междусобойчик.

— Государь имеет право созывать секретные комитеты, — возразил принц.

— Знаю, — сказал Саша. — Он на всё имеет право. В том числе издавать указы, противоречащие Основным законам. Но заявить о том, что они этим законам противоречат, по-моему, наша обязанность.

— Раскольники — не самые просвещённые люди, — заметил принц.

— Меня совершенно всё равно, насколько просвещены люди, в отношении которых действует незаконный указ, — отрезал Саша. — Да хоть неграмотные! В последнем случае они нуждаются в дополнительном покровительстве закона, как люди уязвимые. Но к старообрядцам это вряд ли относится. Купцов, с которыми я познакомился в прошлом году в Москве, тёмными не назовёшь. Там не только грамота, там немецкий и французский. Но их права нарушаются, а значит, они нуждаются в защите!

— Отмена, разъяснение, ограничение и дополнение прежних законов — часть полномочий Государственного совета, — заметил принц.

— Отлично! — сказал Саша. — Значит, я по адресу. Вы ведь сторонник принципа веротерпимости?

— Мне трудно быть его противником, будучи прихожанином Евангелической церкви в православной стране. Тебе Петрашевский только для этого нужен?

— Не только. Не думаю, что это единственный указ, заслуживающий отмены.

Саша протянул руку через стол.

— Дядя Петер! Мне кажется светлые силы должны вместе держаться.

Принц пожал её.

— Как высокопарно ты выражаешься, Саша! — усмехнулась Терезия. — «Светлые силы»!

— А какие ещё? — спросил Саша. — Светлые силы — это те, кто за свободу и прогресс, тёмные силы — те, что за рабство и мракобесие.

— Не всегда так просто, — заметила тётя Терезия.

— Когда-то я тоже думал, что трудно отличить добро от зла, — возразил Саша. — Ерунда! В сердце компас зашит. Все всё прекрасно понимают. А прочее: лицемерие или частный интерес.

— Или неосведомлённость, — заметил принц.

— С эти соглашусь, — сказал Саша. — Просвещение способствует умалению зла. Так вернёмся к просвещению! Далековато мы ушли от темы.

— В училище правоведения строгая военная дисциплина, — заметила Терезия, — и расписание звонков, почти не оставляющее свободного времени. Это не для девочек.

— Может быть отказаться от военной дисциплины? — спросил Саша. — Зачем она правоведам?

— Не стоит, — возразил принц. — Училище не только образовывает, но и воспитывает.

— Высшие женские курсы можно открыть при моём училище для девиц, — предложила Терезия.

— А что у вас за училище? — спросил Саша. — Простите мне мою неосведомлённость.

— Училище для девиц недостаточного состояния, — объяснила Терезия Васильевна. — После успешного окончания воспитанницы получают право стать домашними учительницами.

— То есть гувернантками, — кивнул Саша. — Тоже хлеб, конечно, но зависимое положение в чужом доме. Возможностей гораздо больше: телеграфистки, телефонистки, машинистки, делопроизводительницы, секретарши. И это всё среднее образование: можно просто открыть дополнительные курсы при вашем училище.

— Саша, не так быстро! — улыбнулся принц. — Телеграфистками женщин не берут.

— Очень плохо. Надо продавливать.

— А телефонисток пока нет, — заметила тётя Терезия.

— Скоро понадобятся, — пообещал Саша. — Число телефонных станций вырастет. Будет спрос. А вы как раз подготовите предложение.

— «Машинистки» — это для работы на твоих чудо-машинках для печати? — спросил дядя Петер.

— Да, есть курсы при морском ведомстве. И для молодых людей, хотя работа женская. Я могу попросить дядю Костю прислать вам моряков в качестве учителей машинописи.

— Моряков… — с сомнением повторила тётя Терезия.

— Ну, почему все сразу думают про разврат! — возмутился Саша.

Терезия Васильевна вздохнула.

— И почему только гувернантками? — спросил Саша. — Число женских гимназий будет расти, понадобятся учительницы в гимназии. Число начальных школ будет расти, крестьянских и мещанских детей надо будет учить грамоте и арифметике. Сейчас бум воскресных школ, и там тоже нужны учительницы!

— Боюсь, мой четырёхэтажный дом, который я купила для моего училища на Каменноостровском проспекте, не вместит все твои проекты, — заметила тётя Терезия.

— Воспитанницы спят в училище? — спросил Саша.

— Да, на верхних этажах.

— Те, кому недалеко, и кто хочет, пусть спят дома и приходят только на уроки, — предложил Саша. — В результате часть дортуаров освободится, и там можно будет сделать дополнительные аудитории. И для высших курсов тоже. Всё равно понадобятся дополнительные помещения. Вы только факультет правоведения потянете, тётя Терезия?

— Ты хочешь что-то ещё?

— Историко-филологический, естественно-научный, математический, медицинский… Вот не знаю, на богословский и философский будем заморачиваться или пока обойдёмся?

Принц расхохотался.

— Извини, — сказал Саша. — Я вижу на полтора века вперёд, так что иногда увлекаюсь. В богословии и философии и правда нет большой необходимости.

— Ты бы ещё инженерный предложил! — усмехнулся Ольденбургский.

— Нет, инженерный надо делать при Николаевском инженерном училище.

— Шутишь?

— Нет.

— Медицинский, наверное, не получится, — проговорила Терезия Васильевна.

— Да, — согласился Саша, — научная база нужна: клиника, морг, анатомический театр. Надо при Военно-хирургической академии пробивать или при универе. То есть оставляем факультеты права, математики, физики и химии и историю с филологией?

— Право и историю с филологией, — сказала Терезия Васильена. — Математика у тебя есть, в школе Магницкого.

— Школа Магницкого пока средняя.

— Можно подумать, что ты на этом остановишься! — усмехнулась тётя Терезия.

— Итак, Первый Гуманитарный Женский Университет принцессы Терезии, — провозгласил Саша. — Дядя Петер, нам разрешение Делянова понадобится?

От общения с Начальником Санкт-Петербурского учебного округа у Саши остались не лучшие воспоминания.

— Я лучше с Ковалевским поговорю, — пообещал Пётр Георгиевич.

Да, с министром народного просвещения договориться, пожалуй, проще.

— Политического веса у тебя хватит? — спросил Саша.

— Надеюсь, — улыбнулся принц.

— В крайнем случае свисти мне: я притащу Никсу и, может быть, дядю Костю.

— Справлюсь, — пообещал Пётр Георгиевич.

Солнце тем временем стремительно падало за горизонт, деревья превращались в чёрные силуэты, и небо окрашивалось багровым, оранжевым и бирюзовым. А на бирюзовой полосе зажглась Венера.

С моря потянуло прохладой.

— По-моему, неплохой проект, — резюмировал Саша. — Только это не решит проблему моей протеже.

— Почему? — спросил принц.

— Она дворянка и папенька у неё генерал. Не позволит дочке идти в училище для бедных. Даже, если при нём образуется женский университет. У меня со школой Магницкого та же проблема. Я задумывал её как всесословное заведение, а получилось нечто весьма пролетарское: дети поповичей, мещан и небогатых купцов. Так что может быть всё-таки Высшие женские курсы при училище правоведения? Не вместо Гуманитарного Университета вашей супруги, а в дополнение к нему?

— Я обдумаю, — сказал принц. — И покосился на догорающий закат.

Саша достал свои многострадальные золотые часы, побывавшие в шляпе и выкупленные графом Строгановым.

Половина одиннадцатого.

— Дядя Петер, если ты меня готов терпеть ещё хотя бы полчаса, я бы предпочёл довести дело до конца, а то как бы оно не закончилось разговорами. Давай план действий набросаем?

Полчаса растянулись на полтора. Тину в приказном порядке отправили спать, на небе высыпали звезды, и раскинулся Млечный путь. Стало совсем холодно.

Но план был готов. Причём большую часть бюрократии брал на себя принц Ольденбургский.

— Знаешь, как теперь тебя называют? — спросил он.

— Даже гадать не хочу.

— «Александр Эгалите»!

— Лучше, чем «Сен-Жюст», — признал Саша. — Хотя свобода для меня важнее равенства.

— Оба кончили жизнь на эшафоте, — сказал принц.

— Это мы ещё посмотрим! — усмехнулся Саша.

Домой он вернулся после полуночи в сопровождении лакея принца.

Гогель посмотрел осуждающе.

— Дядя Петер — очень интересный человек. И с тётей Терезией вполне можно иметь дело, — заметил Саша. — Мы за несколько часов успели основать два новых российских высших учебных заведения. Извините Григорий Фёдорович, я не мог потратить это время на дурацкий сон.

Второго июня был четверг. Несмотря на начало лета, учёбу никто не отменял. На то, что он лёг спать в час ночи никто скидок не делал.

Так что до петрашевцев Саша добрался только во второй половине дня.

В первый том была вложена записка от царя.

'Я не хотел давать тебе дело до твоего следующего дня рождения, — писал царь. — Там есть эпизоды не для пятнадцатилетнего, но граф Строганов считает, что ты достаточно взрослый. Даже слишком для твоих лет.

9000 страниц. Надеюсь, что осилишь'.

Что так останавливало папа́, Саша понял сразу.

Тайный царский агент Пётр Антонелли упоминал о находившемся прямо рядом с домом Петрашевского борделе, усердно посещаемом будущими «политическими преступниками» на предмет спасения и выведения к Свету максимального количества падших женщин.

В другом томе имелись показания путан. Впрочем, с точки зрения политической малоинтересные. У девушек спросили, что они делали с заговорщиками. «Ну, занимались с ними», — под смешки объяснили сексработницы.

И Саша понял, откуда взялся трогательный образ Сонечки Мармеладовой.

Ну, да. В школе «Преступление и наказание» проходят в 9 классе. В 15–16 лет.

Папа́ планировал дождаться, кода ребёнку будет 16, но плюнул и, скрепя сердце, выдал «Преступление и наказание». В 18 томах. Ладно, ребёнок-то гениальный и сам напросился.

Саша выложил на стол «Уложение о наказаниях уголовных и исполнительных», «Свод законов Российский Империи» и «Свод военных постановлений», взял бумагу и карандаш, чтобы делать выписки, и погрузился в чтение.

То, что это полицейская провокация в духе дела «Нового величия» было ясно, как день. Но и её до конца не довели.

Петрашевского планировали свести с «агентами Шамиля», на роль которых прочили горцев из царской охраны. Но дед поторопил с арестами, так что решили не заморачиваться.

Разговоров господа заговорщики разговаривали много, бурно и страстно. Обсуждение социализм Фурье и наши российские проблемы в духе письма Белинского. Ну, что нужно просвещение, а не проповеди, прогресс, а не скрепы, и исполнение законов (хотя бы тех, которые есть) вместо произвола.

До умысла против государя и планов бунта и не договорили даже.

Впрочем, успели назначить министром Николая Милютина. С самой идеей Саша был вполне солидарен, но из донесений Антонелли не было ясно, как они собирались достичь этой благой цели: хлопотами, связями или мятежом. Из контекста следовало, что скорее первыми двумя способами, чем последним.

Литераторы, преподаватели, мелкие чиновники и раз-два и обчёлся офицеров небольших чинов. И среди них отставной инженер-поручик Достоевский.

Всё-таки молодые аристократы-декабристы за четверть века до них были люди военные и шли дальше.

Про организацию тайного общества петрашевцы болтали, конечно. Но не более.

Ну, какое тайное общество, если сотрудники органов поленились даже устав написать и распределить роли!

Следственная комиссия, в которую между прочим входил Яков Ростовцев, пришла убийственному выводу…