Царь нигилистов – 7

Глава 21

«Кто исполняет приговор худшему, что ещё живо в нашем общественном устройстве? — продолжил Саша. — Это тот, папа́, кого в будущем назовут отцом Эпохи Великих реформ, и кому я имею честь приходиться сыном».

Свой отзыв Саша передал папа на утренней прогулке примерно через неделю после рождения Дмитрия Константиновича и проекта высших женских курсов, набросанного на террасе дачи Ольденбургских.

За это время принц успел назначить Земмельвейса главным врачом Мариинской больницы, выделить ему прямо в больнице приличных размеров квартиру, набросать уставы двух вариантов курсов и даже подсунуть их Ковалевскому.

Саша понял, что не ошибся в выборе союзника.

— Ты действительно прочитал все 9000 страниц? — удивился царь. — За неделю?

— Я-то прочитал. А вот военно-судная комиссия — что-то я сомневаюсь, и генерал-аудиториат — тем более.

— Да?

— Думаю, что поленились. Хотя это не так много, учитывая всякие разные описи, которые годятся только как справочный материал. А показания очень интересные.

— И почему ты думаешь, что не прочитали?

— Потому что приговор опирается на совершенно пустой доклад Липранди, а не на материалы следствия, где море фактов.

— И что в твоём отчёте, если кратко?

— Увы, всё гораздо хуже, чем я думал. Не только Петрашевский совершенно прав во всём, что касается форм и обрядов судопроизводства, содержание ничуть не лучше формы.

И Саша кратко пересказал доклад.

— Так что человек сослан в Минусинск в основном за то, что ты делаешь или собираешься сделать.

— Не только за это.

— Возможно, я чего-то не знаю, — предположил Саша. — Но, если бы не было приговора к бессрочной каторге ровно за это, не было бы и Минусинска.

Папа́ заглянул в конец доклада и усмехнулся.

— Значит, «Эпоха Великих реформ»?

— Да, — кивнул Саша. — А я редко ошибаюсь.

— Пока ни разу, — признал царь.

— Дело харьковских студентов ровно такое же.

— Там был заговор, — заметил папа́.

— Был заговор в форме словоблудия, закрытый несколько лет назад.

— Ладно, — поморщился царь. — Оставим эту тему. Знаешь, я твою книгу дочитал.

Саша внутренне напрягся.

— И что ты думаешь?

— Она совершенно безумна, — сказал царь. — О широкой публикации даже речи быть не может.

— Насколько я помню, дядя Костя не счёл главу о флоте такой уж безумной…

— Да, и тут же попросил денег на железные корабли. Не всё безумно. То, что не безумно, то опасно. И не только потому, что твои идеи могут оказаться в руках наших врагов. Политически опасно. У тебя люди двадцать первого века почти равны богам. Летают на Луну, посылают железные конструкции на Марс, могут одной бомбой разрушить город, изобрели «Искусственный интеллект», который за них пишет, рисует и переводит.

— Ну, да уж! Равны они богам! Даже бессмертия физического не достигли. Хотя такие планы, конечно, есть. Я дальше, чем на 150 лет вперёд не вижу. Может быть, там и бессмертие не за горами.

— Вот именно, — сказал царь. — Про твою душевную болезнь давно уже слухов не было. И я не хочу, чтобы они возобновились!

Честно говоря, Саша мечтал немного заработать, ибо не сомневался, что книга станет мировым бестселлером.

— Ну, под псевдонимом же! — вздохнул Саша.

— Тебе уже бессмысленно брать псевдонимы, все поймут. Более того, твои политические прогнозы ещё хуже технических. У тебя целая глава о распаде империй!

— Но они распадутся!

— Даже, если так, не надо, чтобы все об этом знали. Про Европейский Союз у Бакунина вычитал?

— Мне не нужно вычитывать, — отчеканил Саша. — Я вижу.

— Может быть… — проговорил царь.

— Бакунин, видимо, тоже, — продолжил Саша, — но не так ясно, как я. Про «Евросоюз» — одна из немногих его реалистичных идей. ИИ, кстати, пишет паршиво и переводит так себе, а рисунки за ним надо редактировать. Но что там будет ещё через 50 лет, даже я не знаю. Может быть, если узнаю, буду так же шокирован, как ты сейчас.

— Саша! Я решил опубликовать твою книгу в 100 экземплярах только для царской фамилии.

Ну, конечно! А потом её перепишут от руки, литографируют, напечатают в Лондоне и переведут на десяток языков. И она станет мировым бестселлером. Только Саше с этого не достанется ни копейки.

Но лучше так, чем никак.

— Ага! Очень ценный для династии бред сумасшедшего!

— Не притворяйся, что не понял, — одёрнул царь. — У меня есть к тебе несколько вопросов.

— По книге?

— По книге, по книге. Саша, ты знаешь, как сделать бомбу, которая может уничтожить город?

— Даже не сомневался, что ты спросишь именно об этом, — усмехнулся Саша. — Я знаю принцип. Но уверен, что сделать её на современном уровне развития технологий практически невозможно.

И подумал про себя, что «грязную бомбу», наверняка сделать можно.

— Это как шариковая ручка, схему которой я нарисовал почти два года назад, — продолжил Саша. — Вроде бы очень простая вещь, а сделать так и не получилось, только толстый маркер для коробок.

— А что может помешать?

— Нужно «обогащение урана», — объяснил Саша. — А я совершенно не представляю, что с ним для этого делают.

— «Обогащение?» — переспросил царь.

— Уран бывает разных видов, которые отличаются весом атомов, — сказал Саша, — для оружия подходит только один вид. А я не знаю, как один отделить от другого. Хотя…

Если уран 235-й отличается от 238-го только по массе атомов, наверняка ведь можно какую-то центрифугу построить…

— Да? — заинтересовался царь. — Ты что-то придумал?

— Не ко времени, — сказал Саша. — У нас есть более приоритетные задачи.

— Сашка! Какие задачи приоритетные, здесь решаю я!

— Какой именно город ты хочешь сжечь, папа́? — поинтересовался Саша. — Лондон? Париж? Константинополь?

— То, что ты гений, ещё не даёт тебе право дерзить!

— Я просто поинтересовался, извини.

— Пока никакой, — сказал царь. — Но ты пишешь о мировых войнах, где погибнут миллионы. Твоя бомба нам бы не помешала.

— Понимаю, — кивнул Саша. — Но пока я пас. Технологий нет.

— Ладно, не сейчас, — смирился папа́. — У тебя есть глава «Тоталитарные общества»…

— Да, — улыбнулся Саша. — Моя любимая.

— Там очень нехорошо о социализме.

— Да, обобществление собственности, точнее превращение её в государственную, есть идеальный фундамент для построения тоталитарного общества. Хотя возможны тоталитарные общества и с частной собственностью, но они менее стабильны.

— Это те, которые будут в Италии и Германии?

— Да, в первой половине двадцатого века: итальянский фашизм и немецкий национал-социализм.

— Я там обратил внимание на одну деталь, — задумчиво проговорил царь. — Ты пишешь, что тоталитарные общества стали возможны после изобретения радиовещания.

— В средние века иногда возникало что-то подобное. Например, при Торквемаде и Савонароле. Но в больших масштабах — да. Радио очень способствует.

— Вы ведь с Якоби почти вплотную к этому подошли?

— Я надеюсь, ты не собираешься строить тоталитаризм в России?

— Нет, конечно, — быстро сказал папа́. — Всё, что я делал до сих пор, мне кажется, должно убедить тебя в моей искренности. Но для общественного спокойствия радиовещание нам не помешает.

— Ну, если только для общественного спокойствия, — усмехнулся Саша. — Нам с Якоби диоды нужны. Мы пытаемся их сделать, но пока то, что получается, недостаточно совершенно. С финансированием было бы быстрее.

— Будет вам финансирование, — пообещал папа́. — Дай пару лет. Знаешь, у меня твоя рукопись — настольная книга. Но даже не всем нашим родственникам стоит её давать.

Восьмого июня была среда. На этот день был назначен экзамен в школе Магницкого.

Ещё четвёртого, в субботу, папа́ утвердил положение о воскресных школах, по которому их разрешили учреждать при частях и зданиях военного ведомства.

Можно было задействовать все кадетские корпуса и военные училища, в том числе артиллерийское, инженерное и топографическое. И даже академии, вплоть до Академии Генерального Штаба. И Пажеский корпус, кстати, тоже.

Ещё в понедельник Саша написал Ростовцеву, который оказался вполне «за» и обещал, что школы будут открыты при всех военных учебных заведениях.

Движение воскресных школ обретало необходимую системность.

Когда Саша, позавтракав, собирался выезжать в Михайловский дворец Елены Павловны, чтобы присутствовать на годовых экзаменах, его ждал неприятный сюрприз.

— Ваше Императорское Высочество! Вас просит принять полковник Александр Горчаков, — доложил Митька.

Саша, может и слышал это имя, но совершенно не помнил, кто это. Однако вежливо кивнул.

— Да, конечно.

В комнату вошёл подтянутый старик. Он обладал седыми волосами, седыми усами и совершенно седыми пышными бакенбардами. Простое крестьянское лицо с курносым носом совершенно не соответствовало княжеской фамилии.

Форму Саша узнал сразу. Тёмный мундир с красной шитой золотом вставкой спереди и высокая медвежья шапка на сгибе руки. Рота дворцовым гренадер, она же Золотая рота, та самая, что караулила его на гауптвахте полтора года назад.

И Саша стал лихорадочно вспоминать, что же он натворил за последний, скажем, месяц.

Визитёр резко, по-военному, поклонился.

— Ваше Императорское Высочество! По приказу Его Императорского Величества вам велено обеспечить охрану.

Ах! Вот оно что! Не поверил, значит, папа́, что на современном уровне развития технологий атомную бомбу сделать невозможно.

— Командиром вашей охраны будет Егор Иванович Лаврентьев, — сказал полковник. — Разрешите представить?

— Кажется мы знакомы, — предположил Саша. — Но всё равно представляйте.

Да, Егор Иванович оказался тем самым унтер-офицером, что сторожил его на гауптвахте.

Он был немного моложе своего командира, и усы сохраняли оригинальный чёрный цвет, хотя и густо облагороженный проседью.

На груди поверх красного сукна — два солдатских георгиевских креста: первой и третьей степени. Это значит, что всего их четыре.

Саша выучил назубок, какие ордена как носят.

В Михайловский дворец его сопровождали Егор Иванович и седой георгиевского кавалер Илья Терентьевич, который когда-то угощал его борщом на дворцовой гауптвахте.

Саша подумал, что папа́ мог бы и больше щадить его чувства.

Этим меры безопасности не ограничились: по бокам от кареты ехал Его Императорского Величества Конвой из десятка терских казаков.

Ребята были колоритные: в чёрных черкесках, папахах, с кавказскими кинжалами и шашками.

Однако Саша слабо верил в компетентность в качестве телохранителей и Золотой роты, и Конвоя.

Во дворе дворца унтер приказал Илье Терентьевичу остаться у входа, а сам решительно зашагал вслед за подопечным.

— Его Иванович! — не выдержал Саша. — Ну, зачем! Это дворец моей тёти!

— Ну, мы же не к Её Императорскому Высочеству, — резонно возразил унтер, — а в вашу школу, где кто только не учится.

— Отличные ребята учатся! — заметил Саша.

— Приказ государя-императора, — важно заявил телохранитель, — сказано, чтобы следовать неотступно и ни один волос с головы не упал.

В классе Егор Иванович порадовал тем, что всё-таки не сел с Сашей за один стол, а встал у двери.

Формат экзамена был таким же, как в родной 179-й школе. Тогда несчастный экзаменуемый садился за парту, а рядом с ним студент с мехмата МГУ, которому надо было объяснять решение задачи.

Таковыми студентами были выпускники знаменитой школы, так теперь пришлось отложить на год, до появления студентов среди выпускников.

Ну, ничего. Всего-то восемь человек, сами справимся.

Зимой он присутствовал на экзамене по математике. На этот раз пришёл на физику. И ему быстро надоело просто присутствовать.

За стол рядом с Соболевским как раз сел Марк Гинцбург со своими задачками. Пятнадцатилетний подросток, ровесник местного Сашиного тела, обладал довольно типичной внешностью: чёрные слегка вьющиеся волосы, печальные карие глаза и пухлые губы. Ему бы очень пошла кипа и пейсы, но ни того ни другого Марк не носил, предпочитая светский стиль.

Саша встал со своего места, взял стул и подсел к Марку с противоположной стороны относительно Владимира Петровича Соболевского.

Решения у Марка были совершенно идеальные, Саше одного взгляда в его листочки хватило, чтобы это понять.

Владимир Петрович, кажется, тоже решил не тратить время и сказал:

— Ну, здесь всё отлично!

— А дополнительные вопросы? — возразил Саша. — Можно я задам?

— Хорошо, Александр Александрович, — смирился Соболевский.

Саша нарисовал на листочке кружочек и стрелку, направленную вверх.

— Смотрите, Марк. Вот тело брошено вверх. Чему равна скорость в верхней точке?

— Нулю.

— А ускорение?

— Ускорению свободного падения, — улыбнулся Марк.

Соболевский хмыкнул.

— Да, — вздохнул Саша. — Вас, видно, на мякине не проведёшь.

И Саша вспомнил, как друзья-евреи рассказывали ему про особые задачи для абитуриентов упомянутой национальности, которые им давали на экзаменах на Мехмат. Задачи назывались «гробы», и ведущие математики мира потом тратили на них по полтора дня в спокойной обстановке.

При этом евреев-абитуриентов собирали в отдельные классы, называемые в просторечии «газовыми камерами».

В результате этой политики Мехмат МГУ постепенно утратил позиции в мировой науке и к концу Совка превратился в провинциальный заштатный факультет, а заваленные на экзаменах тем временем выводили на передний край американскую науку, получив профессорские кафедры в Гарварде и Стэнфорде.

«Задач-гробов» Саша не помнил, ибо не настолько блестяще знал математику. С физикой было чуть более лайтово, но свои фишки имелись и тут.

И некоторые он мог воспроизвести.

— Марк, у вас сила Архимеда была?

И поклялся, что никак не воспользуется ответом, в отличие от Конторы Глубокого Бурения, которая насаждала антисемитизм в советском МГУ и сгубила отечественную математику.

Контору он всю жизнь ненавидел.

Но просто ради эксперимента.

— Да, — кивнул Марк. — Была сила Архимеда.

— И вы знаете, что такое давление?

— Конечно, Ваше Императорское Высочество.

— Представим себе тело, полностью погружённое в жидкость. Марк, скажите пожалуйста, куда направлено давление на его нижнюю грань.

— Извините, Ваше Императорское Высочество, — улыбнулся Гринцбург, — мне кажется вы что-то путаете. Давление — это скалярная величина, которая не имеет направления, направлением обладает только сила давления, и она направлена вверх.

— Чёрт! — сказал Саша. — Уели! Тогда последний вопрос: сколько колонн на фронтоне Большого театра в Москве?

— Александр Александрович! — одёрнул Соболевский. — Это не по программе!

— Восемь, — сказал Гринцбург.

— Ну, вы даёте! — восхитился Саша.

— Что тут сложного до восьми посчитать? — улыбнулся Марк.

— Ну, да! — хмыкнул Саша. — Если иметь фотографическую память.

— Мы два года назад были в Москве с отцом и ходили на «Жизнь за царя», — объяснил Марк. — И я сейчас просто вспомнил фасад.

— Хорошая патриотическая опера, — сказал Саша. — Теперь я не сомневаюсь, что и наша физико-математическая школа будет лучшей в мире.

Соболевский покачал головой.

— Марк, как вас по батюшке? — спросил Саша.

— Давидович.

В 179-й школе среди старшеклассников существовал обычай называть друг друга по имени-отчеству, так что и годы спустя Сашины одноклассники помнили, у кого какое отчество.

Он подумывал, а не ввести ли такой же обычай и школе Магницкого.

— Отлично! Марк Давидович, у меня к вам предложение. Вы не хотите поработать в лаборатории Якоби? Ему помощники нужны. Это пока волонтёрство, зато на самом переднем плане науки. Деньги, может быть, будут позже. Теоретически папа́ финансирование обещал.

— Думаю, я согласен, — сказал Марк.

Экзамен закончился, стоял жаркий июньский день. На клумбе перед флигелем цвели левкои, петунии и вербена. Воздух был раскалён и наполнен их ароматом.

Императорский Конвой седлал коней.

Соболевский провожал Сашу до кареты.

— Здорово, что никого не пришлось выгонять, — сказал Саша. — Я очень этого не хотел.

Но учитель был мрачен.

— Александр Александрович, зачем вы задали это неуместный вопрос? Даже я не помню, сколько колонн у Большого театра, хотя бывал. Это просто нечестно!

— Я проверял одну гипотезу, — объяснил Саша.

— Какую?

— Это тест на эйдетизм. Вспомнить число колонн может только эйдетик, если школьника не готовили к этому вопросу.

Саша надеялся, что за полтора года после первого употребления слово вошло в обиход.

Да, Соболевский понял.

— Зачем? — спросил он. — Математику логика нужна, а не фотографическая память.

— Согласен, — кивнул Саша. — Просто было любопытно эйдетик или нет. Что о Марке преподаватели иностранных языков говорят?

— Очень довольны.

— Вот именно.

— В эйдетике есть что-то плохое?

— Нет. Правда пропасть может к совершеннолетию. Но хорошая память останется.

— Надеюсь, что мой упрёк вас не обидел.

— Вы меня воспитываете в настолько правильном направлении, что это совершенно не причина для обид.

Вечером Саша высказал отцу всё, что думает по поводу охраны.

— Ну, зачем? Я бежать не собираюсь.

— Причём тут это? — возмутился царь. — Они тебя должны защищать, а не караулить.

— А не покажется странным, скажем, иностранным наблюдателям, что меня защищают больше, чем цесаревича?

— Никсе, возможно, я тоже дам охрану. С 56-го года ходят слухи о покушениях.

— Не будет сейчас никаких покушений, — возразил Саша. — Ещё несколько лет.

Он точно помнил, что все покушения были после освобождения крестьян и восстания Польши, а не до. И были связаны с недовольством реформой и подавлением оного восстания.

— Липранди тоже никаких подтверждений не нашёл.

— Ну, уж если Липранди не нашёл!

— Но твоя голова слишком ценна для России, чтобы верить Липранди, который, по твоим словам, полностью исказил дело Петрашевского.

— С охраной я чувствую себя несвободным, — возразил Саша.

— Ради Отечества можно и потерпеть, — заметил царь.

— Они только привлекают внимание! — возразил Саша. — От террористов слабая защита. Солдат — не телохранитель. Помнишь я подавал тебе «Записку об учреждении Императорской Службы Охраны»? Её создали? Во Францию кого-то послали учиться? Наполеон ведь уже сталкивался с террором.

— Пошлём. Немного позже. Когда поправим финансы.

— Тогда может быть подождём результат? Это всё равно не охрана, это почётный эскорт.

— Почётный эскорт вполне может отпугнуть злоумышленников.

И папа́ резко перевёл разговор на другую тему.

— Я утвердил льготы для твоей школы Магницкого.

— Супер! — сказал Саша. — То есть всем выпускникам без экзаменов на любой математический или естественно-научный факультет любого российского университета или инженерного училища без экзаменов?

— Да.

— Спасибо!

— С высшими женскими курсами твоя идея?

— Не совсем. Моя идея была принимать девушек в училище правоведения. Но Пётр Георгиевич считает, что отдельные курсы лучше.

— Я тоже так считаю, — сказал царь. — И не возражаю.

— То есть курсам быть?

— Да.

И внимательно посмотрел на сына, видимо, пытаясь понять, закрыт ли вопрос с охраной.

— Это не всё… — сказал папа́.