Царь нигилистов – 7

Глава 22

— Я отправил телеграмму Корсакову, — сказал царь. — Вернёт он твоего Петрашевского.

— Боже мой! Когда?

— Месяц примерно на дорогу.

— До Петербурга?

— Да.

И Саша обнял папа́.

— Михаил Васильевич поедет через Иркутск? Кажется, это немного назад…

Саша представил себе карту.

— Через Красноярск, — сказал царь. — Незачем в Иркутск возвращаться.

— В Красноярске есть воздушный телеграф?

— Да, открыли даже немного раньше, чем в Иркутске.

— Я хочу ему написать. Точнее телеграфировать. Найдёт его телеграмма, если будет ждать в Красноярске?

— Я не снимал с него полицейский надзор, так что найдёт.

— Отлично! И от полиции есть польза.

'Любезнейший Михаил Васильевич! — писал Саша. — Я их дожал! Сегодня отец сказал мне, что позволяет вам вернуться в Петербург. У меня на это ушло два года. Наверное, это не только моя заслуга, но и ложная скромность есть форма лицемерия.

У меня для вас есть работа.

Вы, конечно, вольны отказаться. Но, судя по тому, что я читал в материалах вашего дискуссионного клуба, заседания которого столь жестоко, несправедливо и неуместно прервал мой дед, она должна прийтись вам по вкусу.

Ваш…'

Саше очень хотелось продолжить «Сен-Жюст» или хотя бы «Александр Эгалите». Интересно, телеграфисты Царского села знают, кто это такие. Особенно менее известный Филипп Эгалите — французский принц, поддержавший революцию и кончивший жизнь на гильотине?

Папа́ точно донесут.

Так что Саша решил не выпендриваться и скучно подписался: «Ваш вел. кн. Александр Александрович».

И набросал ещё одну записку:

'Любезнейший Фёдор Михайлович!

Мне удалось вернуть Петрашевского. Папа́ сказал, что уже телеграфировал Корсакову. Я знаю (из ваших показаний, вы, кстати, хорошо держались), что вы не были близки. И не могу судить о том, что вы думаете о человеке, который втянул вас в дело, которое привело на каторгу.

Но, возможно, вам будет интересно встретить старого знакомого и товарища по несчастью.

Михаил Васильевич приедет в Петербург примерно через месяц.

Ваш преданный почитатель вел. кн. Александр Александрович'.

Телеграмму Саша сам отправил из Александровского дворца, а записку отправил с лакеем.

В четверг пришёл ответ от Достоевского:

'Ваше Императорское Высочество!

Я очень рад и благодарен вам за ваши усилия.

Мы действительно не были близки, но Михаил Васильевич был человеком слишком несерьёзным, чудаковатым и экстравагантным, чтобы заслужить вечную ссылку. Да вы читали.

И я ни на кого не собираюсь перекладывать собственную вину.

Вечно преданный вам Достоевский Ф. М.'

Читал да. Но делил на десять. Показания на следствии не есть дружеская характеристика. Разбор Петрашевским собственного дела не производил впечатления написанного городским сумасшедшим. Ну, разве что сам факт его составления.

Не успел Саша позавтракать, как камердинер Кошев передал ему ещё одну записку. На этот раз от Некрасова.

'Ваше Императорское Высочество!

Говорят, что вы написали для принца Ольденбургского стихотворение «Вчерашний день, часу в шестом…». До меня уже дошёл список.

Да, это мои стихи, я не буду от них отрекаться.

Но откуда они вам известны?

Несколько лет назад я написал их в альбом моей знакомой особе и больше никак не распространял. Даже в списках не видел вплоть до начала июня сего года.

Я написал упомянутой особе, но она ответила, что никому не давала читать эту запись, тем более, переписывать.

Кстати, как ваша повесть о принцессе Милисенте?

Закончили?'

'Любезнейший Николай Алексеевич! — отвечал Саша. — Вы, конечно, не верите в то, что для меня открыто будущее?

«Причём здесь будущее?» — спросите вы. Ведь стихотворению уже лет десять.

Но я видел себя во сне школьником конца двадцатого века. Это стихотворение нас заставляли учить, ибо оно входило в школьную программу.

И я, как видите, выучил.

Заставляли, да. А я ничего в нём тогда не понимал. Крепостную девушку секут на какой-то непонятной «Сенной». Мне снилось, что я живу в Москве, и учителя не объяснили нам, что это за «Сенная». Крепостное право мы проходили на уроках истории, но плохо понимали, что это, ведь оно было отменено более сотни лет назад.

И телесные наказания давно ушли в прошлое, так что я очень смутно представлял, что такое кнут и почему девушка не кричит. Я думал, что просто очень стойкая девушка, партизанка.

Теперь знаю, что человек просто не в состоянии кричать под кнутом. И она не героиня, а безмолвная жертва.

Всё описанные в вашем шедевре события казались настолько чуждыми и далёкими, что совсем не находили отклика в моей душе.

Так, иногда читая о кострах инквизиции, мы не видим костров за своим окном.

Пётр Георгиевич объяснил мне смысл стихотворения.

И оно тут же стало близким и понятным.

У меня за последние несколько месяцев зарубили две статьи и книгу. Причём лично государь, так что оставь надежду всяк сюда входящий.

Я не сомневаюсь, что мои тексты с удовольствием бы взял «Колокол», хотя мы с Александром Ивановичем далеко не единомышленники. Но я не хочу настолько жёстко конфликтовать с отцом из-за вещей не принципиальных.

Ну, будут ходить в списках.

Ваши вещи я тоже предпочёл бы видеть в «Современнике» с подписью, чем в «Колоколе» без подписи'.

Собственно, в январском номере «Колокола» Саша видел ненавидимое со школы стихотворение «У парадного подъезда». Без подписи.

В школе его тоже надо было учить, а запоминалось оно гораздо хуже стихотворения про крестьянку.

'Цензура в России переживёт крепостное право, — продолжил Саша. — Пару раз за ближайшие полтора столетия она будет при смерти, но найдутся доброжелатели, готовые воскресить этот смердящий труп и вдохнуть в него смертоносное подобие жизни, как в напившегося крови вампира.

И она будет воскресать вновь и вновь и убивать свободное слово, вольную мысль, независимое суждение, юность и дерзновение, и заодно науку и культуру.

Одна надежда на то, что мою статью о женщинах в 21-м веке не расчеркают цензоры, словно спину казнимого кнутом.

Про Милисенту.

Здесь я должен извиниться. Когда первого июня я собирался ехать поздравлять дядю Константина Николаевича с рождением сына, на моём столе лежало начало моей фантастической повести, о котором вы отозвались столь лестно и благожелательно, и 18 томов следственного дела петрашевцев.

Мне сложно было выбрать, с чего начать. Однако я решил, что спасти человека важнее, чем отпраздновать субботу. И посвятил всю прошлую неделю изучению дела и составления отчёта для папа́.

И мне кажется, я не ошибся. Михаил Васильевич Петрашевский возвращается из ссылки и примерно через месяц будет в Петербурге. Может быть, даже напишет что-нибудь для «Современника», если только цензура пропустит.

За «Повесть о принцессе Милисенте» сажусь прямо сейчас.

Ещё раз простите великодушно!

Постараюсь не срывать сроки.

Ваш неизменный почитатель вел. кн. Александр Александрович'.

Как и обещал Некрасову, тем же вечером Саша сел за повесть о Милисенте.

Начал с того самого момента, когда герой стоит в очереди на такси в дождливом, пугающим ценами, Лондоне.

'Наконец, подъехал чёрный Мерседес, — продолжил Саша. — Лиловый негр легко подхватил чемодан и погрузил в багажник.

Сергей Нестеров сел рядом с водителем, на переднее сиденье, которое называют «местом смертника», потому что пассажиры, которые едут на этом месте чаще всего гибнут в автокатастрофах.

Но Сергей любил при движении смотреть вперёд, на дорогу.

Показал шофёру телефон с картой и координатами гостиницы. Негр кивнул и включил зажигание.

Машина плавно тронулась с места. Заработали «дворники», расчищая лобовое стекло от капель дождя.

Злёный сигнал светофора был едва виден сквозь туман'.

Саша задумался, сколько делать сносок. Скрепя сердце объяснил, что такое «Мерседес», мобильный телефон, «дворники» и «светофор».

'Доехали быстро, — писал Саша. — Меньше, чем за час.

— Девяносто фунтов, — объявил таксист по-английски.

— Фунтов? — переспросил Сергей.

Водитель улыбнулся и вежливо кивнул.

Нет, Сергей бы ещё понял, если бы 90 евро. Но фунтов! Абсолютный грабёж!

Делать нечего. Он достал банковскую карту и приложил к терминалу водителя. Деньги списались.

Гостиница была так себе. Старое пятиэтажное здание, стиль «Модерн», постройка начала двадцатого века, скрипучий лифт и аварийный балкон. Держали какие-то азиаты, вроде из Малайзии. И в ресторане — китайская кухня, которую Сергей недолюбливал.

Зато рядом Кенсингтонские сады.

После обеда погода разгулялась, и он сходил туда прогуляться и сфотографировался на фоне мраморного памятника королеве Виктории, сидящей на постаменте в короне и со скипетром.

Вечером включил телевизор, что вообще-то делал редко. По одной программе американский президент спорил с миллиардером Илоном Маском, куда вначале отправлять космические корабли. Президент был за Луну, потому что там полезные ископаемые, которые могут сделать Североамериканские штаты снова великими.

А миллиардер — за Марс. Потому что Луна — это вообще под боком, банально, там уже были, ничего интересного, а Марс — действительно новый этап в развитии человечества.

Сергей подумал, что причина разногласий в том, что космические корабли — часть бизнеса Илона Маска, а корабли до Марса дороже.

Нестеров нажал кнопочку на телевизионном пульте и переключил программу. На экране возникла элегантная и светловолосая председатель Евросоюза и начала рассуждать о европейской экономике. По третьей программе рассказывали о саванне и африканских слонах.

Совершенно ничего интересного.

Да и работать надо. И Сергей выключил телевизор и открыл ноутбук.

У него висел заказ на декорации для спектакля по мотивам «Смерти Артура» Томаса Мэлори. Понятно, что оригинальный роман современному человеку читать совершенно невозможно, это всё равно, что исландские саги штудировать. Но нашёлся современный русский автор грузинского происхождения, который смог сделать из текста что-то приличное.

Сначала Сергей решил попытать искусственный интеллект, а потом уже делать свои наброски. Он зашёл на сайт нейросети и написал промпт: «Нарисуй интерьер в стиле Боттичелли». Поздновато, конечно, для короля Артура, но что там раньше-то было?

Да. И получилось, что-то очень возрожденческое.

«Нарисуй интерьер в стиле Джотто», — исправился Нестеров.

Ну, какие у Джотто интерьеры?

Наконец смирился и написал: «Сказочный интерьер в средневековом стиле».

И вот тогда…'

Повесть Саша закончил за три дня. От классического сюжета, кроме детальных описаний быта двадцать первого века, она отличалась тем, что Милисенту нарисовала и оживила нейросеть как раз в тот момент, когда реальная принцесса в средневековой Англии уговаривала местного мага показать ей достойного жениха, которым и оказался Сергей Нестеров.

И принцессу закинуло в будущее.

Окружающая обстановка ею не особенно удивила: ну, магия, как магия. Хотя она и признала, что придворные волшебники послабее будут.

«Сэр Магнитофон» превратился у Саши в «Сэр Ноутбук». И принцесса включала его в своём двенадцатом веке, потому что батарейка держала заряд три часа.

В этом месте Саша вставил текст песни «Всегда быть рядом не могут люди».

Разрядиться Сэр Ноутбук не успел, потому что папенька главной героини, который запрещал примерно всё как не соответствующее королевской чести, запретил ноутбук на два часа раньше.

Принцесса загадала единственное возможное желание, и с помощью броши Мерлина перенеслась в будущее.

В общем, все поженились.

Саша подумывал не дописать ли в финал историю о том, как молодожёны возвращаются в Россию, и там оказывается, что ноутбуки тоже запрещены, но решил, что тогда повесть точно не пропустят в печать.

Снабдил сносками и отослал Некрасову.

12 июня в воскресенье, вернувшись после литургии, Саша обнаружил у себя на столе увесистый пакет от папа́.

При нём была сопроводительная записка: «Я утвердил приговор по делу Киевско-харьковского студенческого тайного противоправительственного общества и приказал переписать для тебя, потому что ты всё равно попросишь».

Фабулу дела Саша уже знал, так что быстро перешёл к резолютивной части. В основном, фигурантам засчитывали отсиженное и отправляли в Третье отделение для объявления им «строго внушения». А кое-кого вообще отдавали на поруки родственникам или под присмотр университетского начальства с учреждением за ними секретного надзора.

По-божески, конечно. Честно говоря, по головке погладили. Если конечно забыть о том, что это за трёп на дружеской вечеринке.

Но для пятерых «учредителей и главных деятелей» тайного общества значилась ссылка в уездные города: Бекману — в Вологодскую губернию, Муравскому — в Оренбургскую, Ефименко — в Пермскую, Завадского — в Олонецкую и Ивкова — в Вятскую.

В общем, в места не столь отдалённые, не Восточная Сибирь.

Вологду Саша помнил и вовсе как город весьма приятный. Доезжал до туда как-то в будущем на машине.

Но ссылка — это не то, чего он добивался.

Да, конечно средний интеллектуальный уровень чиновничества уездных городов это повысит. А России — понизит. Ибо допускать к университетскому образованию их никто не собирался.

Обсудить документ с папа́ получилось за ужином.

— Я прочитал, — сказал Саша.

— Доволен?

— Нет.

— Да-а?

— В Декларации независимости США записано право на стремление к счастью, — сказал Саша. — Это, конечно, не про нас. Мы как-то больше про страдание.

— Причём тут это?

— При том, что я не верю, что может быть счастлив человек, который вынужден следить за словами даже в компании друзей, — сказал Саша. — Он всегда напряжён, неспокоен, и у него крылья подрезаны, как у домашнего гуся. Да, конечно, шпаги у них над головами не сломают и на каторгу не сошлют. Прогресс, не спорю. Но и отлучение от высшего образования и высылка в глушь — достаточная причина для того, чтобы держать рот на замке. А значит, эти люди, умные, молодые, инициативные, образованные будут думать, как бы либо сбежать от нашей власти, либо сменить её на что-то другое, потому что без свободы и покоя им счастья нет.

— Это не была компания друзей, — возразил царь. — Это было тайное общество.

— А в чём принципиальное отличие?

— У тайного общества есть структура и цели.

— Структура и цели могут быть даже у общества любителей аквариумных рыбок.

— Противоправительственные цели, — пояснил царь.

— Как отличить противоправительственные цели от противоправительственной болтовни?

— Решение окончательное, — сказал царь. — И я не хочу больше обсуждать эту тему.

— Им хоть приговор выдали на руки? — спросил Саша.

— Выдадут.

— Надеюсь, не в день отправки в Вологду, Оренбург и Вятку?

— На днях, — пообещал папа́.

— А высылка когда? — поинтересовался Саша.

— Через пару недель. Или немного раньше.

— Ты не собираешься их перед этим расстрелять?

— Нет, — пообещал папа́, — это ушло в прошлое.

— Их жандармы повезут или сами поедут?

— Жандарм и фельдъегерь, — объяснил царь. — Каждого.

— Всё никак не привыкну к этой функции фельдъегерей, — заметил Саша. — Царская почта!

Вечером Саша написал записку коменданту Петропавловки Мандерштерну с просьбой передать письма Бекману и Муравскому.

'Любезнейший Яков Николаевич! — писал Саша. — Вам выдали на руки приговор? Папа́ обещал это сделать до его исполнения. Если не выдали, вы в праве требовать.

Я его читал.

К сожалению, не смог добиться для вас прощения.

Получилось хуже, чем я хотел, но лучше, чем ожидал.

Но это означает только то, что моя работа не окончена. Мне удалось вернуть Петрашевского. За два года.

У вас более высокий старт. Смертный приговор исключён, каторга — тоже.

Будут проблемы — пишите, это не очень далеко. Просто так — тоже пишите.

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

И тоже самое написал Муравскому.

Ответ пришёл на следующее утро. От Мандерштерна. Бекман просил о встрече.

Саша ответил телеграммой: «Конечно!»

Спросил разрешения у отца.

— Ладно, прощайтесь, — усмехнулся царь.

Встреча происходила в Комендантском доме. В той самой комнате, с красным сукном, где когда-то объявляли приговор декабристам.

Лучше, чем равелин, но Саша предпочёл бы что-то менее официальное.

Когда ввели Бекмана, Саша перечитывал «Зерцало». Про то, что «всуе законы писать, когда их не хранить» и про «мины под фортецию правды».

Гость показался ему похудевшим и побледневшим.