Царь нигилистов – 7

Глава 28

По договору с Дирекцией железных дорог раз в месяц Иоганн Штраус имел право устраивать бенефис в пользу оркестра или для благотворительных целей.

Грандиозный маскарад, назначенный на 9 июля 1860 года, и был таким бенефисом.

Открытие наметили на 10 часов вечера. Ожидалось огромное стечение народа, фейерверк и иллюминация, а маски и костюмы обещали выдавать напрокат.

Саша, было, попросился на мероприятие, но наткнулся на строгий взгляд Мама́.

— Через год, — пообещала она, — после шестнадцати.

Ну, и ладно. Что-то ему подсказывало, что собственной персоной ему лучше держаться подальше, а вот послать шпиона было бы идеально. Но Никса с Рихтером были в Либаве. Дядя Костя устал с дороги и, вроде, туда не собирался. Гувернёры явно не годились на эту роль, а другу Пете Кропоткину предлагать посетить столь легкомысленное мероприятие казалось недостойным его великого будущего.

Так что Саша плюнул и примерно в десять лёг спать.

Удивительные слухи стали приходить на следующий день.

Собственно, суть изложил вездесущий Митька, подавая утренний кофе.

— Ваше Императорское Высочество, а слышали, что ваш Иван Страус вчерась натворил?

— Очень интересно, — с деланным равнодушием проговорил Саша, размешивая сахар серебряной ложечкой.

— Сбежал с концерта с какой-то маской, — отчитался Митька. — Болтают, что вся была в чёрном. И, что гишпанская княжна.

— Черубина де Габриак, — не удержался Саша.

— Кто?

— Была такая испанская аристократка, — объяснил Саша. — И поэтесса. Музыку, правда, не сочиняла, вроде.

— Не знаю, — развёл руками Митька. — Но никто найти не мог. В общем, народ взбесился: разломали стулья, разогнали музыкантов и побили окна в галерее. Всю ночь скандалили.

Саша героически допил кофе и набросал записку:

'Любезнейший граф!

Я хочу знать подробности вчерашних событий. Вы при этом присутствовали?

Ваш Вел. кн. Александр Александрович'.

И отдал Митьке.

— Отвези графу Соллогубу!

'Ваше Императорское Высочество!

Венчание состоялось сегодня около часа ночи в одной из деревенских церквей недалеко от Павловска. Потом мы наскоро отметили событие у меня дома, выпив по бокалу шампанского. Так что невеста успела вернуться к родителям до конца маскарада.

Наш общий друг поручил управление оркестром одному из скрипачей, что он делал далеко не впервые, так что реакция публики стала для нас некоторой неожиданностью. По понятным причинам, весь скандал мы пропустили, так что я вряд ли что-то добавлю.

Может быть, оно и к лучшему, поскольку отвлечёт внимание от того, что мы пока собираемся скрыть.

Преданный вам граф Соллогуб'.

«Передайте мои поздравления маэстро!» — ответил Саша.

В тот же день вышли статьи в бульварных газетах. Саша обычно не опускался до подобного чтения, но на этот раз в порядке исключения не пренебрёг.

Писали, что праздник вышел уродливо-шутовским. Сначала публике надоел

концерт оркестра Штрауса, затем хор беарнских певцов. Когда же маэстро исчез со сцены, публика потребовали бенефицианта. И, не найдя, разломала пюпитры и инструменты и разогнала музыкантов. Скандал длился до 2-часового ночного поезда.

Газета «Иллюстрация» добавляла масла в огонь: 'Говорят, что Штраус сбежал с маскою и провел время у кого-то за бокалом шампанского: ему дела не было до тех, кто получает сбор!

Любопытно, позволили бы ему поступить так в его родной Германии! Безобразный поступок Штрауса заставил забыть все его достоверные музыкальные заслуги'.

Истинные патриоты, как водится, Германии от Австрии не отличали.

Ну, пусть!

Главное, никто не назвал ни истинной причины бегства Штрауса, ни имени маски. А значит, хранили тайну господа офицеры.

Саша был абсолютно уверен, что осенью, когда станет известна причина «безобразного поступка» добрая российская публика всё простит.

Она, впрочем, и так зла не держала. Уже вечером в воскресенье концерты продолжились, как ни в чём не бывало.

В первой половине дня стояла жара, которую после полудня сменили грозы.

К вечеру они отгремели, и стало тихо и тепло.

Гогель доложил, что папа́ зовёт Сашу в Большой дворец на чай. Оставалось ещё полчаса, так что Саша с удовольствием прогулялся пешком. Воздух был чист и наполнен озоном, смешанным с запахом цветущих лип.

В Большой дворец Сашу, конечно, периодически звали, но не так часто, чтобы тому не было причины.

Так что дорогой он размышлял на тему, насколько отец может быть осведомлён о его участии в решении сердечных проблем господина капельмейстера.

Ибо никакой другой версии на ум не приходило.

Чай мама́ и папа́ пили в голубой гостиной. Она считалась скорее семейной, чем парадной, но все равно содержала много барочных золотых завитушек, у стен стояли тяжёлые шкафы, украшенные бронзой, а с потолка свисала хрустальная люстра с многочисленными подвесками.

На стене висел парадный портрет Марии Фёдоровны в полный рост. На прабабке было белое платье с красной орденской лентой через плечо и широченной юбкой. На голове — маленькая корона, на заднем плане какие-то античные колонны, а рядом на столике толстенные фолианты, на которые супруга Павла Петровича изящно указывала пухлой ручкой вполне просвещенческим жестом.

Шёлковая обивка стен, шторы и мебель действительно были нежно голубого цвета, и в углу стояла большая печь, отделанная синими изразцами.

Окна выходили на север, на каскады фонтанов, так что в комнате было прохладно, несмотря на июль.

Папа́ указал на место за столом и не стал тянуть резину.

— Саша, сегодня пришла телеграмма от Горчакова из Варшавы.

— Восстание?

— Мятеж, — поправил папа. — Но нет ещё. Похороны вдовы полковника Совиньского, которого они называют бригадным генералом.

— Кто это?

— Один из вождей прошлого мятежа. Командир обороны Воли. Это пригород Варшавы. Бунтовщики его выбрали бригадным генералом. Там он и погиб.

— Понятно, — кивнул Саша, — национальный герой.

Папа́ метнул на него гневный взгляд.

— Просто пытаюсь посмотреть на ситуацию с их точки зрения, — объяснил Саша. — И что случилось на похоронах?

— Горчаков сообщает, что собралось несколько десятков тысяч человек.

— Не преувеличивает? — спросил Саша.

— Вряд ли Михаил Дмитриевич преувеличивает.

— Да, в таких случаях обычно преуменьшают. И насколько это было мирно и без оружия?

— Похороны — да. Но потом толпа двинулась к окопам Воли, чтобы почтить память мятежников, которые погибли там в 1831-м при обороне города от наших войск.

— Неприятно, но ещё не противоправно.

— Они этим не ограничились. Молодёжь пошла на православное кладбище, где плевали на могилы и рвали посаженные там цветы.

— А это уже криминал, — заметил Саша. — Что предпринял князь Горчаков?

— Пока ничего.

— Осквернителей могил надо было как минимум задержать, но только их.

— Саша, когда я получил это известие, я тут же вспомнил твоё письмо, которое ты мне написал с гауптвахты в январе прошлого года. Ты там говоришь, что Польша восстанет в ближайшие пять-десять лет.

— Два-три, — сказал Саша. — Уже началось.

Он не помнил даты начала очередного польского восстания, но прикинул по аналогии. Первые едва заметные антикоммунистические демонстрации в Москве прошли в 1988-м. В 1990-м на улицы уже выходили сотни тысяч. А в 1991-м Союзу пришёл конец. С осени 1988-го как раз прошло три года.

— Сашка! Я простил их ссыльных, я вернул поместья шляхте, я разрешил печатать Мицкевича! Я послал к ним наместником милейшего князя Горчакова, который родился в Варшаве! Чего им ещё надо?

— Свободы как минимум. И Великой Польши от моря до моря — как максимум.

— Что ещё за моря? — спросил царь.

— Совершенно неважно. Можно от реки до моря. Не суть. Какие земли они считают своими? Литву? Украину?

— Не получат, — отрезал папа́.

— Не сомневаюсь, — сказал Саша.

И отпил чай.

— Бунта никак не избежать? — спросила мама́.

— Не знаю, — ответил Саша. — Но есть два противоположных метода решения вопроса, два конца спектра, между которыми есть много промежуточных решений. Причем оба крайних варианта не плохие, а очень плохие.

— Что ты предлагаешь?

— Я пока только строю гипотезы. Первый крайний вариант: отпустить Польшу совсем.

— Саша! — воскликнула мама́.

— Без Литвы и Украины, конечно, — уточнил Саша. — Мне продолжать?

— Говори! — сказал отец.

— Казалось бы, чего плохого? С глаз долой, из сердца вон. Они же не успокоятся. В моих снах

я видел Польшу независимой. Но будет ресентимент.

— Что? — спросил мама́.

— Я сейчас объясню. Для русского человека отдаленность границ — это такая священная корова. Ну, чтобы Батый не сразу до столицы дошёл. Поэтому так запала в души фраза деда о том, что там, где был поднят русский флаг, он никогда не должен опускаться. Поэтому потеря территорий воспринимается как личная трагедия. И большая часть народа этого не примет. А значит весь свой гнев обрушит на того, кто это допустил. То есть на тебя, папа́. Может быть даже найдут в чулане поеденный молью офицерский шарф и табакерку. Извини.

— Я это без тебя понимаю, — заметил царь.

— Это ужасно, но не только для нас. Это плохо для России, потому что приведёт к сворачиванию политики реформ. Потому что прогресс и свобода будут ассоциироваться с потерей территорий. И верны этим идеям останутся очень немногочисленные убеждённые либералы. В далёкой перспективе это приведёт к экономическому отставанию от Европы, поражениям в войнах и революциям.

— А второй выход? — поинтересовался папа́.

— Он ещё хуже. Хотя в той версии будущего, которая мне известна, ты выберешь именно его. Второй выход — это утопить Польшу в крови.

— Я этого не хочу.

— Не сомневаюсь. Но давай я всё-таки изложу, чем это плохо для России, вынося за скобки моральную сторону вопроса. Если мы утопим Польшу в крови, от нас отвернутся прогрессивные силы внутри России и проводить реформы будет не то, чтобы совсем не с кем, но сложно. И реформы вынужденно будут носить ограниченный характер. Потому что любая либерализация приведёт к тому, что нам припомнят Польшу. Прогрессивная часть общества, не получив желаемых гражданских прав и свобод, радикализуется и начнёт варить в чуланах взрывчатку для орсиниевских бомб. Извини.

— Надо что-то делать с чуланами, — усмехнулась мама́.

Папа́ только покачал головой.

— Это о тебе, папа́, — продолжил Саша. — Теперь о России. На близкой дистанции авторитарная модернизация может сработать и вызвать некоторый экономический рост, но талантливые и инициативные люди всё равно будут задыхаться в этой атмосфере и искать возможности либо сбежать, либо всё бросить. Так что в далёкой перспективе это приведёт к экономическому отставанию от Европы, поражениям в войнах и революциям. Это и есть проклятие империи.

— То есть выхода нет? — спросил папа́.

— Может быть и есть. Мне надо понять, существуют ли в Польше силы, готовые терпеть русский скипетр, если их больше ничего не будет раздражать. Например, если у них будет полный набор гражданских прав и свобод.

— А тебе не кажется, что это только облегчит их отделение?

— Понимаешь, всякая революция происходит только тогда, когда революционеры готовы пожертвовать жизнью ради результата. Если и так сытно и свободно, мало кто решится жертвовать собой ради абстрактных идей, вроде национального самоопределения и «от моря до моря». Силовой метод у нас останется на крайней случай. Я не считаю, что им надо позволять иметь свою армию. Защита внешних границ — это имперское дело.

— То есть сохранить только династическую унию?

— Не уверен, что получиться. Они же во времена независимости избирали короля. Если им позволить это — могут не избрать королём польским российского императора. Если нет — обида останется. Может быть, дать им избирать премьер-министра? А у российского императора останутся примерно права английского короля в Канаде. И права верховного главнокомандующего. Не знаю, устроит ли их этот вариант.

— Это мало отличается от «отпустить совсем».

— Отличается. Хотя бы в плане народного восприятия. Это не будет восприниматься как утрата территорий.

— За Польшей могут последовать остальные.

— Могут. Не спорю. Это ещё одна причина того, почему я против «отпустить совсем». Вообще, хорошо бы попросить Горчакова сделать какой-нибудь доклад о польских делах. Мне не хватает информации. Например, мне бы не помешала подробная биография того же Совиньского. Что их в нём так цепляет? Детство, отрочество, юность. Где учился, где служил, где воевал.

— На стороне Наполеона он воевал, — поморщился папа́. — И потерял ногу в Бородинском сражении.

— Отлично! Ты одной фразой прояснил дело. Значит, не просто польский генерал, выбранный мятежниками, но и участник похода революционной Франции. Значит, можно надеяться, что французский уровень гражданских свобод их устроит. Даже, есть это диктатура Наполеона Третьего.

— Я поручу Горчакову подготовить доклад.

— Спасибо! Я ещё прошлой зимой об этом думал. Мой косяк. Отвлекли другие дела.

— «Косяк»! — усмехнулся папа́.

— Да, ещё мне нужен репетитор польского языка.

— С осени, — пообещал папа́.

— Время ещё есть, — согласился Саша.

— Ты в своей книге пишешь, что все империи рухнут.

— Есть нюансы. Через 150 лет останутся два вида государственных объединений, которые в некотором приближении можно считать империями. Во-первых, это США и Евросоюз. Они разные, но их роднит наличие полного набора гражданских прав и свобод. В США есть единый президент, единая армия, единые федеральные спецслужбы, вроде ФБР (я об этом писал). Но в остальном штаты относительно независимы от центра. У каждого даже есть своё законодательства. И, если ты набедокурил в одном штате, у тебя есть шанс остаться безнаказанным, если ты сбежишь в другой, где твои художества не криминализованы.

Евросоюз куда более вязкое объединение, где страны практически независимы друг от друга и кое-где даже сохраняются границы между ними, но есть некие общие органы управления, общий европейский парламент и общая валюта: евро.

— А второй вид? — спросил отец.

— Во странах второго вида мне бы крайне не хотелось жить. В первую очередь на ум приходят Китай и Иран. Они сохранят свои провинции, но ценой радикального отказа и от прав, и от свобод. В Китае будет бурное развитие технологий. Да, я это люблю, но не в такой обстановке. Я бы всё равно не стал туда переезжать ни за какие деньги. Не знаю, сколько продержатся. Через 150 лет ещё будут стоять. Но я бы не хотел подобной автократии с уклоном в тоталитаризм для России. Не думаю, что империя важнее свободы.

— Если бы не твой пророческий дар, ты бы уже сидел на гауптвахте, — заметил отец.

— Говорю, как есть. Извини.

— Я тебя за тем и позвал, — заметил царь.

— Меня одно поражает до глубины души, — признался Саша. — У нас под боком, в Польше, происходят события, которые могут определить нашу историю на ближайшие сто лет, а все газеты озабочены скандалом на концерте Иоганна Штрауса. Положительно, мы не знаем, куда смотреть.

— Я бы тоже не придал этому значения, если бы не твоё письмо, — сказал папа́. — Толпа на похоронах и осквернение могил. Не Бог весть какие события!

Утром во вторник 12 июля пришла телеграмма из Москвы.

'В. И. Выс-во!

Приезжаю Петербург завтра утренним поездом.

Ваш Петрашевский М. В.'

И это означало, что телеграмма до Красноярска дошла.

— Я должен его встретить, — сказал Саша Гогелю.

— Это совершенно невозможно, Александр Александрович! — опешил гувернёр. — Вы собираетесь встречать политического преступника?

— Он прощён. И папа́ лично разрешил ему вернуться.

— Он не принял прощения и хочет пересмотра приговора!

— Не суть, — возразил Саша. — Отец не возражает.

— Это не соответствует вашему статусу!

— К чёрту статус! Я пригласил человека на работу!

— Вы его или он вас? Кто кого должен встречать?

Саша вздохнул.

— Я могу встретить, — предложил Гогель с видом человека, бросающегося на амбразуру.

— Думаю, что Михаилу Васильевичу и в Сибири надоели люди в погонах, — возразил Саша.

— Я не в голубом мундире, — заметил гувернёр.

— Я и так не знаю, как перед ним оправдываться за то, что его жалоба в Третьем отделении, а не в Сенате.

— Это не ваша вина, — возразил Гогель.

— Господа революционеры обычно не разбираются в таких тонкостях.

— Александр Александрович! Вы, оказывается, прекрасно понимаете, с кем имеете дело.

— Это не отменяет моей обязанности хоть как-то компенсировать совершенную в отношении него несправедливость.

— Я полностью возьму вину на себя, — пообещал Гогель.

Наступило утро среды.