Царь нигилистов – 7

Глава 10

— Ты прочитал? — спросил Саша.

— Пока нет, — ответил царь. — Только первые страницы, где ты объясняешь, что такое футурология. Что не совсем честно. Это же твои видения, а не логические прогнозы.

— Я проверяю видения логикой, папа́, — возразил Саша.

Вечером Саша сочинял письмо к Якоби: «У меня есть одна идея, — писал он, — Ходнев рассказал мне об элементе боре. Ещё понадобится мышьяк. Их надо впаять в кремний. Кремний четырёхвалентный, у него четыре валентных электрона. Бор — трёхвалентный, у него только три электрона. Значит получится нехватка электронов, то есть избыточный положительный заряд. Назовём его 'дыркой».

А мышьяк — пятивалентный, у него лишний электрон, по сравнению с кремнием. Это значит, что в кремнии с примесью мышьяка будут избыточные электроны.

Если потом соединить вместе кремний с примесью бора (назовём эту примесь «акцепторной») с кремнием с примесью мышьяка (назовём эту примесь «донорной», поскольку она даёт электроны), то получится объект с односторонней проводимостью (назовём его «диод»)'.

И Саша живо вспомнил, как на первом курсе МИФИ преподавал физику в лицее при МИФИ на общественных началах, в качестве практики. И так же объяснял всё на пальцах.

И для убедительности нарисовал кристаллическую решётку кремния с ковалентными связями и вкраплениями бора, и отдельно — мышьяка, как в учебнике. Интересно, они знают, что такое кристаллическая решётка?

'Я понимаю, что всё это совершенно взято с потолка, — добавил Саша, — и даже существование электрона ещё не доказано. Но ведь мои идеи иногда работают, Борис Семенович.

Значит, имеет смысл проверить, не так ли?'

'Проверим, — отвечал Якоби, — на днях пришли ртутные насосы и несколько трубок от Генриха Гейслера из Бонна.

С чего нам лучше начать, Ваше Императорское Высочество? С вакуумного диода или с кремниевого?'

Всё-таки приятно иметь дело с умными людьми: академик тут же понял, что и то диод, и то диод.

«Любезнейший Борис Семёнович! — отвечал Саша. — У меня предложение называть кремниевые диоды 'полупроводниковыми», поскольку мы используем вещества с переменной проводимостью. Например, кремний плохо проводит ток при нормальной температуре, но его проводимость растёт при нагревании.

Полупроводниковые диоды компактнее ламповых, поэтому перспективнее, но я не знаю, какие там подводные камни. Думаю, надо попробовать сделать и тот, и другой. Просто посмотрим, какой окажется эффективнее на данном уровне развития технологий'.

«В работе Майкла Фарадея 'Экспериментальные исследования по электричеству» есть упоминание необычной зависимости проводимости сульфида серебра от температуры, — писал Якоби, — его электропроводность действительно увеличивается при нагревании. Потом он нашёл ещё несколько веществ с подобными свойствами, но всё это соединения металлов: свинца и ртути. Ни кремния, ни мышьяка, ни бора среди них нет.

Но я обязательно проверю, Ваше Императорское Высочество'.

«Осторожнее с мышьяком, Борис Семёнович! — писал Саша. — Вам людей хватает? Может быть, взять помощников? У меня есть некоторая надежда на то, что в ближайшие два года состояние нашей казны поправится».

'Пока обходимся, — отвечал Якоби. — Но лишние руки никогда не промешают.

А почему так важна компактность для диодов? Если мы просто собираемся выпрямлять ток от генератора, система диодов всё равно займёт гораздо меньше места, чем сам генератор'.

'У меня есть ещё одна идея, — объяснил Саша, — хотя она ещё очень далека от воплощения. Я думаю, что на основе диодов можно будет сделать электрический арифмометр для автоматических вычислений.

Тогда диодов понадобится очень много. Думаю, такая вычислительная машина на основе вакуумных диодов может занять несколько парадных залов Зимнего.

А на основе полупроводников — одну небольшую комнату, а, может, и в шкаф или секретер сможем запихнуть'.

«Механический арифмометр занимает гораздо меньше места», — возразил Якоби.

«Зато мощность несравнима!» — заметил Саша.

Не успел Саша довести до локальной точки увлекательную переписку с Якоби, как до него дошла не самая приятная новость.

Принёс её, собственно, Никса.

— В Петербурге болтают, что на тебя маэстро обиделся.

— Штраус?

— Угу!

— Почему?

— Потому что ты приехал в Павловск и сидел в карете, даже на четверть часа не выйдя, чтобы послушать его игру. Но вообще не по чину ему на тебя обижаться!

— У нас обиды распределены по чинам? — полюбопытствовал Саша.

— Ну, как тебе сказать… Он, конечно, вслух и публично этого не говорил, но кому-то в частном разговоре взболтнул.

— Я должен перед ним извиниться? — спросил Саша. — Или не по чину?

— Не по чину, конечно, — усмехнулся Никса. — А ещё говорят, что ты в обиде на маэстро, потому что он ни разу не играл твою «К Элизе».

— Не мою, а Бетховена, — сказал Саша. — Я не хотел бы выглядеть самозванцем, когда её найдут, наконец, в бумагах великого композитора.

— Хорошо, — кивнул Никса. — Как скажешь. Бетховена.

— С чего её Штраусу играть? Пьеса для пианино, а он — скрипач.

— Он бы мог включить фортепьяно в свой оркестр.

— Какого чёрта он должен ради меня менять состав оркестра? Он же без клавишных обходится, да?

— Угу! Но он и без виолончели обходился, но включил её в оркестр, когда дядя Костя решил с ним сыграть.

— Константин Николаевич играл в оркестре Штрауса?

— Один раз. На одном из концертов.

Вечером Саша сел за письмо к Штраусу.

'Любезнейший господин Штраус!

До меня дошли слухи, что я имел несчастье вас обидеть. Я действительно был в Павловске во время вашего концерта и сидел в карете моего дяди Константина Николаевича, но только потому, что поклялся, что не доставлю себе удовольствия слушать вашу прекрасную музыку, пока в Петропавловской крепости находятся в заключении студенты за неосторожные слова, произнесённые на дружеском собрании четыре года назад.

То, что я на вас обижен на неисполнение багатели Бетховена «К Элизе», которую ошибочно приписывают мне, и вовсе глупая клевета. Я был бы счастлив, но понимаю, что фортепьянная пьеса не для вашего оркестра.

Однако у меня есть одна идея.

Вы никогда не задумывались о том, что звуку можно поставить в соответствие цвет? Например, чем ниже звук, тем он более красный, а чем выше — более голубой. И чтобы цвета менялись в соответствии с музыкой?

Что вы об этом думаете?

По русскому обычаю я бы пригласил вас на чай, но зная, что австрийцы предпочитают кофе, зову вас на чашечку кофе по-Венски. Надеюсь, что его сварят не радикально хуже оригинала.

Ваш Великий князь Александр Александрович'.

И пошёл редактировать к Никсе. Ибо писал по-немецки.

Маэстро пришёл пить кофе в среду 11 мая в три часа дня, чтобы успеть до концерта.

Герр Штраус имел пышные усы и не менее пышные волнистые волосы. Карие глаза и тонкий нос. И выглядел, пожалуй, младше своих тридцати четырёх.

Одет был в синий сюртук и белые брюки, под сюртуком располагался бархатный жилет, а над ним — белый шейный платок. В общем, с иголочки.

Ну, что ж! С двух министерских окладов вполне мог себе позволить.

Саша позвал на встречу Никсу.

— Если не возражаете, мой брат будет присутствовать, — пояснил Саша. — Он гораздо лучше меня знает немецкий.

Гость низко поклонился.

Сели за столик у окна. Штраус пригубил кофе по-Венски и взял пирожное с малиновым вареньем.

— Выше всяких похвал, — прокомментировал он.

— Льстите, — усмехнулся Саша. — Повара старались, но вряд ли достигли венского уровня. Я давно мечтал с вами познакомиться. Но у нас в России, к сожалению, часто не до музыки. Ещё раз извиняюсь за моё сидение в карете.

— Ну, что вы! — улыбнулся композитор. — Думаю, что можно будет включить фортепьяно в мой оркестр ради вашей пьесы.

— Только, если она будет объявлена правильно: «Людвиг ван Бетховен „К Элизе“».

— Но её нет среди произведений Бетховена, Ваше Императорское Высочество.

— Разве она не достойна его пера?

— Боле чем достойна! Если это действительно Бетховен, думаю, это одна из лучших его пьес! У меня есть идеи по аранжировке.

— Да? Супер!

— Только относительно соединения цвета и музыки я не вполне уверен, — задумчиво проговорил композитор. — Такие попытки были ещё в прошлом веке, но ничего не получилось.

— Технологии нужны, — сказал Саша. — Электрическое освещение. Мы тоже в этом году не сделаем. Не успеем. Как вам сама идея?

— Идея прекрасная. Думаю, будет очень красиво. Я наслышан о ваших удивительных изобретениях.

— Герр Штраус, а вы не хотите перейти в русское подданство? — поинтересовался Саша.

— Это очень неожиданный вопрос, — улыбнулся композитор.

— Понимаю, — сказал Саша. — У нас много недостатков. Холодно, бедно и несвободно. Зато душевно.

— У вас прекрасная страна! Я просто влюблён.

— Я бы мог попробовать выхлопотать для вас дворянство, — заметил Саша. — Я знаю, что на родине вы играли Марсельезу, но у нас эти феодальные представления, к сожалению, до сих пор играют не последнюю роль. Вы бы согласились стать русским дворянином?

Штраус задумался.

— Дворянство может дать только папа́, — вмешался Никса.

— Знаю, — кивнул Саша. — Если бы его мог дать ты, проблем бы было на порядок меньше. Папа́ я беру на себя.

— Наверное, да, — сказал Король вальсов, — только, если я смогу иногда возвращаться в родную Вену.

— Сейчас с этим просто, — заверил Саша. — Не то, что при дедушке. У меня к вам ещё один крайне нескромный вопрос. Если я лезу не в своё дело, можете меня обругать, я не обижусь.

— Что за вопрос? — спросил композитор.

— Ваша любовь к Ольге Смирнитской ещё жива?

— Да, — вздохнул гость, — моя любовь жива. Но её родители отказали мне прошлым летом.

— Знаю, — кивнул Саша. — Отвратительные ретрограды, оценивающие людей по их происхождению, а не по заслугам.

— Была ещё одна причина, — заметил Штраус. — Я болен… уместно ли мне говорить об этом?

— Разумеется, герр Штраус, — сказал Саша. — Что с вами?

— В марте прошлого года в «Шперле» должен был состояться бал-бенефис…

— «Шперле»? — переспросил Саша.

— «Шперль» — это бальный зал в пригороде Вены Леопольдштадте, — объяснил композитор, — там играл ещё мой отец.

— Вы превзойдёте своего отца, — заметил Саша. — И что случилось на балу?

— В том день должны были играть два оркестра: мой и моего брата Йозефа. Но я почувствовал себя дурно и не смог дирижировать. Ко мне срочно пригласили врача, а мой брат вынужден был взять на себя управление обоими оркестрами и впервые исполнил мой вальс, который я специально написал для бала.

— И что сказал врач? — спросил Саша.

— Сильное нервное перевозбуждение.

— Ну-у, — протянул Саша. — Кароси никто не отменял, конечно.

— Кароси? — переспросил Никса. — Этого слова я раньше от тебя не слышал. Что-то японское?

— Угадал. Смерть от переутомления на работе.

— Да, — кивнул Штраус, — я тогда много выступал.

— Отдыхать надо иногда, — резюмировал Саша. — И не забывать спать и обедать.

— Возможно, — проговорил гость. — Но летом прошлого года, уже в России, приступ повторился. Был бенефис-концерт в Павловске. И через день после него я не смог дирижировать. Врач осмотрел меня и сказал, что мне осталось жить в лучшем случае два года.

— И после этого вам отказали Смирнитские? — предположил Саша.

— Не сразу. Как только мне стало немного лучше, я попросил руки Ольги у её матери и получил недвусмысленный отказ, потому что родители Ольги не хотели, чтобы она так быстро осталась вдовой. Это было 18 июля.

— Местных эскулапов я бы всех выгнал в шею, — сказал Саша. — Ну, кроме, Пирогова. Герр Штраус! Вы всех нас переживёте! Какие-такие два года? Вы свои главные вещи ещё не написали. Где вальс «Голубой Дунай»? Где оперетта «Летучая мышь»? Вы это за два года написать собираетесь?

— Саша видит будущее, — пояснил Никса.

— Я наслышан, — кивнул композитор. — Вальс «Голубой Дунай»? Оперетта?

— Именно, — сказал Саша. — «Голубой Дунай» — лучший вальс всех времён и народов. «Летучая мышь» — лучшая оперетта всех времён и народов. Я видел в будущем золотой памятник, который венцы поставят вам в Штадтпарке. Но точно не через два года. Придётся немного подождать.

— Золотой памятник? — переспросил Штраус.

— Я не вполне уверен, что он полностью золотой, — признался Саша. — Возможно, позолоченный. Но смотрится красиво. Вы стоите, держите скрипку и ведёте по ней смычком. А над вами белая арка с барельефами танцующих пар.

— И когда его поставят?

— Он начала следующего века, кажется, — вспомнил Саша.

— То есть не два года, а сорок лет? — переспросил музыкант.

— Где-то так, — усмехнулся Саша. — За точные цифры не ручаюсь. Хотите я попрошу Пирогова вас посмотреть? Он человек компетентный.

— Не надо, — задумчиво проговорил гость, — я вам верю. Но есть ещё одно препятствие. Несколько месяцев назад я узнал, что Ольга невеста, она помолвлена.

— С кем? — поинтересовался Саша.

— Не знаю, — композитор пожал плечами с показным равнодушием. — Ещё осенью она собиралась встретиться с Антоном Рубинштейном.

— Вы зря ревнуете, — усмехнулся Саша. — Если уж эти чопорные Смирнитские отказали вам, в то, что они согласились принять в семью крещёного еврея, я не поверю никогда.

— Может быть, кто-то другой? — предположил Никса.

— У девицы надо спросить, — сказал Саша. — По своей ли воле?

Вечером, пока Штраус дирижировал очередным концертом в Павловске, Саша писал письмо Ольге Смирнитской.

'Любезнейшая Ольга Васильевна!

Сегодня я имел счастье познакомиться с великим Иоганном Штраусом.

Вы, наверное, слышали, что я немного вижу будущее. Я заглянул в его.

Впереди у него несколько десятилетий, а не два года, как ему сказали невежественные лекари и думал он сам. Надеюсь, я его ободрил.

Свои главные произведения он ещё не написал, и они переживут его по крайней мере на столетие. Я видел в будущем золотой памятник, который ему поставят в Вене. Это произойдёт примерно в начале грядущего двадцатого века.

Он сказал, что до сих пор любит вас.

А вы?

Правда ли, что вы помолвлены?

По любви ли это? Или «для бедной Тани все были жребии равны»?

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Вернувшись ночью после концерта Иоганн Штраус тоже сел за письмо.

'Мой возлюбленный ангел Ольга!

Сегодня (точнее вчера) я был приглашён к юному великому князю Александру Александровичу, который слывёт гением и ясновидящим. Он предсказал мне будущее.

По его словам, впереди у меня долгая жизнь и великая слава.

Он спросил люблю ли я тебя до сих пор.

Как же я могу не любить тебя, Ангел Ольга? Я всегда буду любить тебя, несмотря на твою неверность.

Для тебя одной я был рождён.

Я буду теперь писать тебе каждый день, преследовать тебя после концерта до дома, каждый день по двадцать раз проходить под твоими окнами и посвящать тебе музыку, что будут публично подтверждать афиши.

Я храню твой драгоценный подарок — прядь твоих великолепных волос. Целовать их — моё постоянное занятие. Днём и ночью твои прекрасные волосы из-за моих горячих поцелуев подвергаются нападению.

Я привожу их в ужаснейший беспорядок, стараюсь потом разгладить и целую снова и снова.

Твой очаровательный портрет и сейчас со мной.

Великий князь дал мне надежду и сказал, что попытается выхлопотать для меня дворянство, так что и это препятствие на пути нашей любви растворится, как облака после грозы под лучами солнца.

Но осталось ли хоть толика любви в твоём сердце, чертёнок-Ольга?

Или ты совсем забыла твоего несчастного Жана?

Ты когда-то писала, что готова умереть со мной…

Твой покинутый Жан'.

Отправить письмо было не так просто. Ольгину подругу Паулину, которая в прошлом году передавала его письма, взбешённые родители Ольги выставили из дома.

Но это была не единственная возможность. Был ещё дядя Ольги, который всегда сочувствовал их любви и просил за них перед Ольгиным отцом. Но Василий Смирнитский сказал, что никогда не даст своего согласия.

И был граф Леон Соллогуб, настоящий русский аристократ, родственник князей Горчаковых, офицер лейб-гвардии Преображенского полка, государственный советник и камергер двора Его Величества.

Несмотря на высокое происхождение и статус, граф не стеснялся называть Иоганна своим другом и пытался просить за него перед Ольгиной матерью. К сожалению, безуспешно.

Прошлым летом Иоганн посвятил графу серию вальсов.

На его адрес он и послал письмо.

Уже утром Саша получил ответ от Ольги Смирнитской.