Царь нигилистов – 7

Глава 16

— Трэш? — переспросил Никса. — Мусор?

— Чрезвычайно патологический мусор, — уточнил Саша. — Деда, конечно, несколько извиняет то, что он был по образованию инженером, а не юристом, но надо же было подучить российские законы, если уж ты правишь такой махиной. Екатерина Алексеевна тоже юрфак не оканчивала, но всё смотрелось гораздо лучше, по крайней мере, на бумаге.

— На бумаге — да, — усмехнулся Никса. — Зато дела тянулись десятилетиями. Папа́ недавно утверждал решения по случаям двадцатилетней давности.

— Разумеется, нужны реформы, — согласился Саша.

Никса позвонил лакею, послал его за кофе для себя и уселся рядом с Сашей.

— Собираешься героически прочитать? — спросил Саша.

— Мне Кавелин писал об этой публикации, — сказал брат.

— И что писал?

— Примерно то же, что ты говоришь, только гораздо политкорректнее.

Саша порадовался, что у брата прорезалось чувство ответственности.

Подсунул ему номер от 1 августа с жалобой, а сам открыл номер от 1 октября со ссылками на законы.

— Никса, а можно твоего лакея послать в библиотеку Александровского дворца за Военно-Уголовным уставом и Сводом законов Российской Империи, на которые ссылается Петрашевский? А то, может, приврал где.

— Не приврал, Саш. Кавелин бы заметил и написал.

— Он всё-таки специалист по гражданскому праву, а не уголовному. Давай сами всё проверим и убедимся.

— Ну, хорошо. Только ты ему записку для мсье Жилля напиши.

— Всё-таки не есть правильно, что у нас слуги неграмотные, — заметил Саша. — Давай для них воскресную школу прямо в Зимнем дворце сделаем? И всех туда загоним.

— Давай, — сказал брат. — Если захотят.

— Твой подход мне нравится, — заметил Саша. — А то я срываюсь на диктаторские замашки, когда речь заходит о священном прогрессе. Что твой Бакунин!

— «Священный прогресс»? — усмехнулся Никса.

— А как же? Должно же быть что-то святое!

Саша написал записку для библиотекаря Флориана Антоновича Жилля. Даже на французском. Из вежливости. И чтобы продемонстрировать прогресс в языке.

Никса погрузился в чтение.

— Будет непонятно — спрашивай! — сказал Саша.

«Непонятно» наступило довольно быстро.

— Здесь он пишет, что с них взяли подписку о том, что они ничего не имеют прибавить ни к обвинению, ни к оправданию, до того, как предъявили обвинение, — удивился Никса.

— Ага! — усмехнулся Саша. — При первом приводе на допрос. Вообще до показаний. Это всё равно, что пустой лист попросить подписать.

— И что суть обвинения ему до сих пор неизвестна, также, как и всем им, — продолжил брат. — Это как-то странно.

— Не то слово! — сказал Саша. — Может преувеличивает. На подпись, наверное, не дали обвинительное заключение. Что тоже, конечно, мягко говоря, не совсем по закону. Но мы в России, Никса. Здесь законы пишутся только для того, чтобы ими подтираться.

— А ты не преувеличиваешь?

— Со мной бывает. Материалы дела надо смотреть. Кстати, Петрашевский пишет, что им и материалы дела не показали. То есть совсем.

— Это нарушение? — спросил Никса.

— Ни в какие ворота. Судьям было лень даже сделать вид, что они что-то соблюдают.

Саша отметил про себя, что в России века 21-го судьям это обычно не лень. Вообще пытаются судить так, словно действительно судят по закону. Просто законы специфические.

Лакей принёс Военно-уголовный устав и Свод законов в пятнадцати томах, выложив последний на стол аккуратной стопочкой.

— Ого! — прокомментировал Саша. — Знатно Сперанский потрудился. Вполне заслужил Андрея Первозванного. Если бы ещё дед это прочитал, а не только красиво перевесил на составителя свою звезду, было бы совсем хорошо.

— Ну, Саш! — сказал Никса.

— А что?

Николай вздохнул.

И Саша начал сверять статьи со ссылками Петрашевского.

— Ну как? — спросил Николай.

— Политический преступник Петрашевский исключительно аккуратен, — сказал Саша. — Кавелин твой прав.

— Он просит отменить приговор из-за нарушения форм и обрядов судопроизводства, — дочитал до конца Никса.

— Ну, да, по формальным основаниям. И, если всё правда, что он пишет, совершенно прав. Несоблюдение правил подсудности, незаконный состав суда, приговор, составленный не по форме, невручение текста приговора. Одно нарушение права на защиту чего стоит! И сейчас в деле харьковских студентов происходит тоже самое!

Саша покончил со статьями и перешёл ко второй публикации в «Колоколе», от 15 августа, о подсудности Сенату.

Здесь Петрашевский ссылался на Свод основных государственных законов Российской Империи и тоже приводил статьи.

Саша открыл первый том Свода и зачитался.

— Интересная книжка? — поинтересовался Никса.

— Очень. Кто сказал, что у нас нет конституции? Есть, оказывается. Вот же она!

— Там написано, что власть государя ничем не ограничена, — сказал Никса.

— Ну, да! Этим и отличается монархическая конституция: прямо написано об отсутствии пределов монархической власти. Во всех остальных случаях это не пишут. Но и монархической конституцией, оказывается можно подтереться.

— Что ты имеешь в виду?

— Тут интереснейший раздел «О Вере». У нас свобода вероисповедания, оказывается. А старообрядцы-то и не знают. Закон Екатерины Второй о веротерпимости никто не отменял, оказывается. Более того, будущий граф Сперанский почтительно внёс его в сей Свод.

Никса заглянул в книгу.

— Да, мне Кавелин говорил об этом… кажется.

— Двоечник! Как можно такое забыть! Тут и годы петитом. Не с Екатерины началась. 1719-й. При Петре впервые было сказало. Потом подтверждено в 1721-м (при нём же). И при Анне Иоановне. Кто бы ожидал от Бироновщины! И при Елизавете Петровне. И при Екатерине Алексеевне. Боже мой! 1799-й! Это ж Павел! Или я сплю?

— Да, — кивнул Никса. — Павел Петрович. Прадед.

— И при Александре Павловиче, — продолжил Саша. — В последний раз в 1822-м. Но ничто не помешало его проигнорировать!

— Старообрядцы не христиане иноверных исповеданий, не евреи, не магометане и не язычники, — заметил Никса.

— Ага! Еретики, они. На еретиков не распространяется. Из всякого правила могут быть такие исключения, что можно не читать правил.

— Я бы распечатал их алтари, — сказал Никса. — Но у папа́ другое мнение.

— Здесь написано: «Все не принадлежащие к господствующей Церкви подданные Российского Государства пользуются каждый повсеместно свободным отправлением их Веры и богослужения по обрядам оной». По-моему, яснее некуда. Папа́-то, кажется по образованию не инженер?

— В другой статье сказано, что он должен быть защитником православной веры.

— По-моему, это нападение, а не защита. Царским указом запечатали алтари?

— Наверное, — растерялся Никса.

— То есть папа́ воспользовался правом самодержавного монарха, чтобы нарушить основной закон.

— Думаю, иногда нужно это право, — проговорил Никса.

— Может быть. В случае чрезвычайного положения, как скорая помощь для спасения Отечества. И то вряд ли. И точно не направо и налево. И не для того, чтобы ограничивать гражданские права. Знаешь, если я доживу до Госсовета, я туда буду с этой книжкой ходить. Под мышку — и вперёд!

— Ты к тому времени наизусть выучишь.

— Да? Постараюсь. Но изящно открыть сей кирпич там, где закладочка и с выражением зачитать текст будет значительно убедительнее.

Петрашевский покончил с Основным Законом и перешёл к статьям уголовного Уложения 1845 года. И Саша послал лакея к себе за уложением.

Впрочем, автора можно было не проверять. Нигде он ничего не переврал.

Начинал Петрашевский с самых азов: с определения преступления и проступка. И писал, что подача прошения об отмене приговора ни под одно из этих определений не подпадает и запрещена никак быть не может, ибо, что не запрещено, то разрешено.

Сам принцип живо напомнил Саше Перестройку, тогда об этом кричали примерно на каждом углу, ибо в советском правоприменении с этим было не всё в порядке.

— Мне очень нравится, как он строит логические цепочки, — заметил Саша.

Петрашевский снова цитировал Свод законов Российской империи. Том 15. «Свод уголовных законов»: «Кто, потерпев наказание или состоя под оным, найден будет впоследствии невинным, тому возвращаются все прежние права его состояния и наказание не вменяется ему в бесчестье, а с судей, по приговору коих он понёс наказание, производится в пользу его взыскание».

Да, в этом что-то есть. Неправильно приговорили, господа судьи — деньги на бочку.

А так как дед подписал, видимо, и от казны положена компенсация.

— Мне очень нравится, как он работает с кодексами, — поделился впечатлением Саша.

— Изложишь всё папа́? — спросил Никса.

— Непременно.

И Саша пообещал себе купить все 15 томов, чтобы под рукой были.

А, если и приведённых статей мало, писал Петрашевский, то был царский манифест от 27 марта 1855 года, где сказано: «кто за деяния, до обнародования сего манифеста учинённые, будет впоследствии подведён под силу оного и не пожелает тем воспользоваться, тот может в течении одного месяца со дня объявления ему состоявшегося о нём постановления просить о рассмотрении дела его на законном основании. Такие лица, в случае осуждения их, уже не могут подлежать прощению по силе сего манифеста».

И напирал на то, что в месячный срок он успел.

Да, прощения не принял.

Но и не был повторно судим.

А, если не дойдут его жалобы до Сената и дело не будет пересмотрено, писал Петрашевский, то и слова манифеста останутся «прекрасною фразою, лишённою существенного значения, льстиво пощекотавшую слух народный, простым обманчиво приятным колебанием воздуха».

Вместо всей этой витиеватой мути Саше приходило на ум одно простое и ёмкое матерное слово на букву «п», к сожалению, полностью запрещённое Гогелем.

В следующем номере «Колокола» Петрашевский доказывал, что его дело подсудно именно Сенату, поскольку он гражданский и по закону подлежит гражданскому суду. И снова ссылался на Свод законов.

Да, был особый императорский указ о военно-судной комиссии, но он относился только к данному особому случаю, и не имел силы закона.

— Никса, а его прошение вообще поступило в Сенат? Что-то я засомневался. Очень уж он напирает на то, чтобы оно дотуда дошло.

— Не знаю, — сказал Никса, — но ты знаешь, у кого спрашивать.

Между прочим, Петрашевский, строго говоря, не просил о пересмотре дела, он просил только отменить приговор 1849 года.

И этот приговор до конфирмации государем по закону ещё тогда должен был поступить в Сенат, на что есть привилегия дворянская, поскольку речь шла о преступлении государственном и осуждённым грозило лишение всех прав и смертная казнь.

И Саша перешёл к «Колоколу» от 15 сентября с публикацией, полностью состоящей из статей законов.

«Верховная ревизия Суда по делам гражданским, уголовным и межевым принадлежит беспристрастному и нелицемерному Сената правосудию».

Красиво, но не всегда соответствует идеалу.

Покончив с цитатами, Петрашевский перешёл к полемике с неназванными оппонентами, и это было даже интереснее.

«Я считаю вовсе не лишним и для меня не бесполезным разобрать некоторые мнения, которые мне приходилось слышать по поводу сего предмета, — писал он, — мнения враждебные движению моих прошений, хотя не основывающиеся ни на началах юридических, ни на началах политики государственной».

Одно из мнений «замечательное по своей оригинальности» заключается в том, что так как дело петрашевцев получило конфирмацию Е. И. В., то все осуждённые по нему, поставлены вне закона, и ни один закон Отечества не может быть к ним применён.

Общие же положительные отечественные законы применимы к лицам, лишённых прав состояния за воровство, грабёж, мошенничество, конокрадство, а не к лицам, осуждённым по обвинениям против первых двух пунктов.

Первый пункт — это злоумышление против государя и членов императорского дома и поношение их «злыми и вредительными словами». А второй: измена государю и государству.

— Никса, а не знаешь, откуда терминология пошла про первые два пункта? — поинтересовался Саша. — Тебе Кавелин не рассказывал?

— Рассказывал. Это из указов Петра Великого. Лично императору можно было доносить только о преступлениях против его жизни, здоровья или чести, о бунте или измене и о казнокрадстве.

— То есть казнокрады тоже считались государственными преступниками?

— Да, но Петр Алексеевич не справлялся с потоком жалоб на «похитителей казны», и их запретили подавать ему напрямую.

— И остались только первые два пункта?

— Да. Лично государю можно было доносить только по первым двум пунктам. А потом был указ Анны Иоановны, в котором важнейшими государственными преступлениями считались только преступления «по первым двум пунктам». А преступления против «казённого интереса» перестали считаться таковыми.

— Да! Недолго музыка играла, — заметил Саша. — Ну, конечно! Гадость против папа́ или нас с тобой сказать — это куда хуже, чем украсть пару миллиончиков. Не то слово!

— Кавелину эта классификация тоже не вполне нравилась.

— Если бы не был сторонником общины — цены бы ему не было!

И Саша продолжил увлекательное чтение.

«Не знаю, каким эпитетом обозначить ту их симпатичную филантропию, — писал Петрашевский, — которая, признавая благодатную силу законов для тех лиц, которые были бы признаны преступниками во всех обществах человеческих, заставляет их отвергать благодетельное значение коренных законов в отношении к тем, коих преступления заключались в мысли, мнениях, или в форме их выражения, что при других условиях общественного развития или в другом государстве не могло бы быть отнесено не только к разряду преступлений, но даже ни к какому виду проступков полицейских».

Саша усмехнулся и поставил на полях «ППКС».

— Он и публицист неплохой, сократить только немного.

Никса заглянул в текст.

— А, понятно.

«Может ли быть, ещё говорят они, — писал Петрашевский, — чтоб на дело ваше стал кто-либо обращать внимание, особенно г. Председатель прав. Сената, время выбрано самое неудобное».

В ответ автор цитировал Екатерину Алексеевну, наказ той самой комиссии о составлении нового уложения, крестьянские письма в которую, Саша недавно изучал в архиве с Чичериным: «Хорошее мнение о славе и власти царя могло бы умножить силы державы его, но хорошее мнение о его правосудии равным образом умножит оные».

Саша взял листок бумаги и карандаш и законспектировал. Пригодится.

«Сие не может понравиться ласкателям, — продолжала императрица, — которые во все дни всем земным обладателям говорят, что народы их для них сотворены, однакож мы думаем и за славу себе вменяем сказать, что это мы сотворены для нашего народа».

В общем, оказываем услуги населению. Иногда медвежьи.

Но слова-то хорошие.

И Саша тоже переписал.

Никса заглянул в его листок.

— Екатерину Великую переписываешь?

— Угу!

Ещё одно возражение на право Петрашевского просить об отмене приговора заключалось в том, что так как приговор подписан царём, то отменить его в принципе невозможно, ибо все решения верховной власти, какие бы они ни были, должны быть неизменны.

Ну, да! В России особенно. У нас решения предыдущей власти регулярно отменяются следующей, какая бы она не была.

Екатерина сослала Радищева личным указом, Павел вернул. Тоже личным указом.

Николай отправил декабристов на каторгу, Александр Второй — помиловал.

Или помиловать можно, а реабилитировать нельзя? Реабилитанс с Хрущёва начался?

Саша задумался и открыл первый том Свода законов.

Враки!

Всё можно:

«Указ, изданный за собственноручным ВЫСОЧАЙШИМ подписанием, не иначе отменен быть может, как таковым же указом, за собственноручным ВЫСОЧАЙШИМ подписанием».

Только нужна виза папа́, даже, если Сенат решит отменить приговор.

Ну, будем работать в этом направлении.

— Никса, государь ведь может отменить личным указом решение предыдущего государя? — на всякий случай поинтересовался Саша.

— Даже своё, — ответил Никса. — Петрашевский дальше об этом пишет.

«Разве Петра Первого унизило в глазах потомства то, что, выслушав Долгорукова, разорвавшего его указ, он поступил не по своему мнению, а согласно с мнением Долгорукова?»

— Никса, что за история с царским указом? Я её не знаю.