Царь нигилистов – 7

Глава 29

Гогель отчитался, что Петрашевского встретил.

Покачал головой, вздохнул и поморщился.

— Не понравился вам Михаил Васильевич? — поинтересовался Саша.

— Вы сами увидите, — сказал Гогель. — Он приедет сегодня вечером, если вы готовы его принять.

— Готов, конечно, — кивнул Саша.

— Я так и сказал.

— Надеюсь, ничем его не обидели?

— Даже довёз до дома.

— Где он остановился?

— У литератора Достоевского.

Понятно, подельники.

— Адрес записали, Григорий Фёдорович?

— Да, конечно.

И гувернёр протянул ему листок бумаги:

«3-я рота Измайловского полка, дом 5. Доходный дом действительного статского советника Никифора Алексеевича Палибина, кв. 10».

С января адрес не изменился.

Вечером Петрашевский приехал в Петергоф.

И Саша понял, что так возмутило Гогеля.

Михаил Васильевич был среднего роста и весьма полный. Глаза имел большие, чёрные, немного навыкате. И был почти лыс, зато сзади опускались на воротник длинные чёрные пряди. А подбородок украшала огромная борода с проседью. Воистину, как у Карла Маркса. Ассоциация эта Саше решительно не нравилась, но борода выдавала здесь либо старообрядца, либо оппозиционера, ибо и в армии, и на государственной службе до сих пор была запрещена.

Ну, да! Для раскольника свидетельство веры, для революционера — пощёчина общественному вкусу и личный мятеж.

Саша прикинул, что лет Петрашевскому примерно столько же, сколько папа́, но выглядел Михаил Васильевич значительно старше. Каторга, конечно.

Одет гость был в чёрное. Не самое новое. И сюртук, и жилет, и брюки — всё весьма потёрто. Петрашевский, может, и хотел бы одеваться франтом, но не умел. Даже модный галстук-хорват предательски съехал в сторону.

Аккуратный и подтянутый генерал Гогель смотрел на вот это всё с нескрываемым презрением.

Саша ожидал увидеть старого интеллигента, но лицо казалось простоватым, хотя черты мягкими и приятными, даже довольно правильными.

Он встал и подал гостю руку.

— Очень рад знакомству!

Гувернёр только вздохнул.

Саша обернулся к нему.

— Григорий Фёдорович, мне кажется, вам вряд ли будет интересен наш разговор.

— Ничего страшного, — сказал Гогель.

— Юридические дебри, — пригрозил Саша.

— Потерплю, — пообещал Гогель.

Ну, конечно! Это же не родственник камергера граф Соллогуб. Это страшный политический преступник. Даже не литератор Достоевский, а прямо глава заговора.

Петрашевский понимающе улыбнулся.

— У меня для вас подарок, Ваше Императорское Высочество, — сказал он, садясь за стол.

И протянул Саше две маленьких книжки.

«Карманный словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка», — гласило название. А на первой странице стояло посвящение покойному мужу Елены Павловны великому князю Михаилу Павловичу.

Две книжечки представляли собой два выпуска словаря.

Саша сразу понял, что это за «издание», ибо оно упоминалось в материалах дела.

«Словарь» вышел в 1846-м, первый выпуск проскочил цензуру и молниеносно разошёлся, а второй был изъят и три четверти тиража уничтожено. Но Михаил Васильевич как-то смог достать. Не хранил же у себя в Сибири!

— Спасибо! — искренне поблагодарил Саша.

— Что за книга? — спросил Гогель.

— Словарь иностранных слов, — признался Саша, — ничего особенного.

И протянул гувернёру первый выпуск, про который он помнил, что он менее радикален. И смутно надеясь, что не самый продвинутый Гогель не в курсе, что это. Со Страгоновым номер бы точно не прошёл. Даже с Зиновьевым — не факт.

— Дяде Михайло посвящён, — добавил Саша.

Гогель покрутил книжку в руках, прочитал штамп «допущено цензурой», открыл в паре произвольных мест. И ничего не понял.

— Что вас так развеселило, Александр Александрович? — прямо спросил он.

— Обрадовало, — уточнил Саша. — Это жуткий раритет, Григорий Фёдорович. Мечта библиофила.

И протянул Петрашевскому второй выпуск, которому, согласно материалам дела, гость приходился основным автором.

— Подпишите!

Тот подписал и вернул обратно.

Саша вежливо открыл издание и отпил чаю.

Второй выпуск начинался с буквы «м».

Саша полистал сначала из вежливости, но наткнулся на здоровую статью под названием «Национальное собрание», где автор пел дифирамбы французской дуалистической монархии, что продержалась около года с сентября 1791-го, где король оставался главой исполнительной власти. И обильно цитировал принятую тогда конституцию, прямо по статьям: права человека, выборы, парламент, независимый суд присяжных, равноправие и весь набор гражданских свобод.

И это было настолько бальзам на душу, что Саша залип. Вернулся к началу и перечитал ещё раз.

— Господи! — воскликнул он. — Михаил Васильевич! Вы действительно придерживаетесь сейчас тех взглядов на события во Франции конца прошлого века, которые здесь изложены в статье на букву «Н»?

Петрашевский вежливо кивнул.

— Признаться, думал, что вы гораздо радикальнее, — заметил Саша. — И морально готовился к жёсткой дискуссии. Монархия в том виде, который вы описываете, для вас действительно приемлемый вариант?

— Конечно, — сказал гость. — И в том виде, который вы описываете, — тоже.

— Речь о так называемой «конституции» Александра Александровича? — поинтересовался Гогель.

— Почему «так называемой»? — запальчиво спросил Саша. — Она может не нравиться, но всеми признаками конституции обладает.

— Мы возвращаемся к теме вашего выступления перед студентами в Москве в прошлом году? — поинтересовался гувернёр.

— Почему нет? — спросил Саша. — Это очень интересная тема. Я не могу свободно говорить даже у себя дома? В этих комнатах, подаренных мне государем, и отнюдь не за то, что я его сын?

Гогель не нашёлся, что ответить.

— Мне цесаревич пишет из Любавы, как он там дискутирует о политике, любуясь волнами балтийского моря, — добавил Саша. — Ему можно, а мне нет?

— Не думаю, что они обсуждают конституцию, — заметил Гогель.

— Почему? Крестьянскую эмансипацию они точно обсуждают.

— И цесаревичу дозволено больше, чем вам.

— Он ещё не император. А на днях мы с папа́ обсуждали польский вопрос. Вам бы плохо стало, если бы вы это послушали, Григорий Фёдорович. Примерно, как в операционной Пирогова. Ибо препарирование острой политической ситуации — тоже не самое приятное зрелище. А государь сказал мне «спасибо». Ибо ещё способен выслушивать правду, в чём его несомненное достоинство.

Гогель вздохнул и открыл первый выпуск «словаря».

— Григорий Фёдорович, вы бы сходили покурить, — примирительно сказал Саша. — Мне больно вам предлагать столь вредное для вашего здоровья занятие, но и мне свободнее, и вам спокойнее. И не придётся потом решать моральную дилемму: донести или не донести. Заговоров обещаю не плести. Государь, между прочим, давно понял мои цели, в отличие от вас с Зиновьевым. И предоставляет мне некоторую свободу.

Гогель, казалось, заколебался.

Тут вошёл Митька и с поклоном объявил:

— Ваше Превосходительство! Его Превосходительство генерал Зиновьев просит вас зайти!

Гувернёр покосился на Сашу, потом на Петрашевского, потом на Митьку.

Но встал, положил «Словарь» на стол и сказал:

— Я ненадолго вас оставлю.

Когда он вышел, Саша возвёл глаза к потолку и широко перекрестился.

— Простите, Михаил Васильевич, если оскорбляю ваши антирелигиозные чувства! Насколько я понял из ваших показаний на следствии, вы атеист.

— Из «материалов дискуссионного клуба»? — усмехнулся гость.

— Следственное дело несколько шире записок вашего клуба, там же не только показания агента Антонелли.

— Да, иногда хочется возблагодарить небо, даже если там никого нет, — заметил Петрашевский. — Вы подкупили лакея?

— Хорошая идея, — усмехнулся Саша, — возьму на вооружение. Но нет, совпало. Возможно, я даже знаю, о чём будет разговор.

Гость посмотрел с любопытством.

— У нас тут грядёт смена власти в учебных комнатах, — объяснил Саша. — Думаю, господа генералы будут обсуждать стратегию борьбы с партией Августа Гримма.

— Жаль, что не я ваш гувернёр, — заметил Петрашевский.

— Мне тоже. Но мама́ ни в какую!

— Вы что меня предлагали?

— Конечно. Я и Герцена предлагал. Тем более, что Александр Иванович высказывал некоторые мысли по поводу нашего с братьями воспитания в одном из номеров «Колокола». Но, у меня матушка не обладает для этого достаточной широтой взглядов.

Петрашевский усмехался в бороду.

— Я бы и Достоевского предложил, если бы счёл возможным, отвлекать его от литературной деятельности, — сказал Саша. — Передавайте, кстати, ему привет.

Гость кивнул.

— А что там в Польше? — тихо спросил он.

— Хоронили вдову революционного генерала, собралось несколько тысяч человек, как на ваших иркутских похоронах Неклюдова. Но закончилось куда менее мирно. Толпа пошла на православное кладбище и осквернила могилы.

— Отношение поляков к русским можно понять, — заметил Петрашевский. — Как к поработителям. Это ненависть угнетённых.

— Понять можно, — согласился Саша. — Но вы как законник должны понимать, что такие вещи наказуемы в любом кодексе. Есть такая статья в Кодексе Наполеона?

— Уголовном кодексе 1810 года? — попросил уточнить гость.

— Разумеется, не в Гражданском же!

— Есть: «violation de tombeaux ou de sépultures». Нарушение захоронений. Кратковременное тюремное заключение или штраф. Но в данном случае, думаю, что любой суд присяжных их бы оправдал.

— Почему, Михаил Васильевич? Разве все те, кто там лежат, участвовали в подавлении прошлого восстания?

— Ноябрьского восстания, — уточнил Петрашевский. — Это совершенно неважно. Они имеют право на ненависть.

— Не самое лучшее чувство, — заметил Саша.

— Естественное, — возразил гость.

— Вы считаете, что Польшу надо отпустить?

— Безусловно, — сказал Петрашевский. — Каждый народ имеет право решать свою судьбу.

— Принцип национального самоопределения прекрасен, но есть нюансы. Во-первых, это дискредитирует политику реформ. Во-вторых, может привести к войне с нашими коллегами-угнетателями: Австрией и Пруссией. Нам только войны сейчас не хватало!

— Делай что должно и будь, что будет, — сказал Петрашевский.

— Так хорошо говорить в дискуссионном клубе у себя в гостиной, под бутылочку шабли. Но человек, от которого реально что-то зависит, не может не думать о последствиях.

— Последствия не отменяют морали.

— Логики они тоже не отменяют. Речь идёт о совершенно реальных человеческих жизнях. Принцип национального самоопределения хорош, когда его соблюдают все.

— С другой стороны, весь этот национализм придуман либералами, — заметил Петрашевский.

— Ага! — усмехнулся Саша. — И здесь либералы виноваты!

— Социализм противоположен либерализму, поскольку является доктриной космополитической, стоящей выше национальностей. Для социалиста нет наций, есть только люди.

— Вы недооцениваете изворотливость человеческого ума, — заметил Саша. — Мы, наверное, не доживём, но будет и национал-социализм.

— Что за ерунда! Движение национальностей вредно успеху социализма, поскольку отвлекает силы общества от увеличения массы общественного благосостояния и заставляет прибегать к войне.

— Блестяще! — искренне сказала Саша. — Трудно не согласиться. Признаться, у меня были относительно вас некоторые планы, но я вас недооценивал. Похоже, у меня для вас найдётся гораздо больше работы, чем я думал. Кстати! Давайте я отдарюсь.

И Саша достал с полки один из экземпляров «Мира через 150 лет» и подал Петрашевскому.

— Это моя книга, к сожалению, полностью запрещённая папа́, так что, думаю, дар адекватный. Тираж, правда, не сжигали, но только потому, что не было тиража.

Петрашевский отрыл рукопись на первой странице и спросил:

— Подпишите?

Саша достал авторучку и подписал: «Петрашевскому М. В. (социалисту-революционеру) от Романова А. А. (антикоммуниста)».

Петрашевский с любопытством смотрел на изобретение. Потом прочитал надпись.

— Не думаю, что нас можно считать в полной мере революционерами, — заметил он. — Дискуссионный клуб не есть заговор.

— Мог бы стать партией, будь у нас парламент, — возразил Саша. — Вам, думаю, не всё понравится в моём опусе. Там очень нехорошо о социализме. Но будет, о чём подискутировать.

Там, в будущем, у Саши было много друзей весьма левых взглядов, и ему как-то удавалось с ними не подраться, даже, когда в пылу спора они объявляли его радикальным последователем Айн Рэнд, превзошедшим саму учительницу. Наверное, потому, что было понятно, что в обществе несвободы главный враг — это именно несвобода, а остальное — мелкие разногласия.

— Социализм — не единое течение, — заметил гость. — Социалисты сходятся только в том, что общественные отношения нужно сделать более правильными, поскольку сейчас мы наблюдаем полную нищету рядом с богатством, невозможность удовлетворения первых нужд при обилии средств к этому. В остальном социалисты расходятся.

— Я имел в виду под социализмом строй, основанный на общественной собственности на средства производства, — объяснил Саша. — Всё остальные способы перераспределения входят в понятие «социальное государство».

Он взял у Петрашевского свою рукопись, открыл на странице, где начиналась глава «Социальное государство» и протянул гостю.

— Вот! — прокомментировал он. — Социальные государства будут. И я ничего не имею против. Про социализм я пишу в другой главе «Тоталитарные общества».

— «Тоталитарные»?

— Общества тотальной несвободы. Про национал-социализм тоже там.

— Я слышал о ваших либеральных взглядах, — заметил Петрашевский.

И надел очки. Маленькие, круглые, в чёрной оправе и с тонкими металлическими дужками. Как у кота Базилио, только с прозрачными стёклами, за которыми сверкнули чёрные глаза.

— За общественную собственность коммунисты, — заметил собеседник. — Понимаете, всё различие социальных систем проистекает от тех явлений общественной жизни, которые поразили основателей больше всего. Коммунисты были поражены видом нищеты рядом с богатством и усмотрели в собственности главный источник общественных бедствий, а в отмене частной собственности — главное средство к уничтожению всех зол. Но бедность не оттого происходит, что есть богатые, а потому что человечество производит меньше ценностей, чем требуют общественные потребности. К тому же большие капиталы необходимы для изобретений и развития промышленности.

— Михаил Васильевич! Но вы только что сказали, что ресурсов достаточно.

— Вы внимательно слушаете, — заметил Петрашевский. — Для удовлетворения первых нужд ресурсов (как вы выразились) достаточно. Но общественные потребности их значительно превышают.

— То есть вы не сторонник общественной собственности?

— Я не сторонник полного превращения всей собственности в общественную. Система Фурье этого не требует, она за соединение выгод частного хозяйства с выгодами хозяйства в складчину. Гениальность Фурье в том, что он понял, как поставить человеческие страсти на службу общества, а не подавлять их.

— Я читал в ваших показаниях, точнее материалах дискуссионного клуба, о системе Фурье. Честно говоря, она мне кажется очень искусственной.

— Это всё, что вы о ней читали?

— Увы, да. Но я крайне скептичен по отношению к любым социалистическим учениям. Кто сказал, что практика — критерий истины?

— Я не встречал в такой формулировке.

— Не суть! Михаил Васильевич, сколько фаланстеров продержались больше десяти лет?

— Ни одного не было построено.

— Как? А тот, что в вашем имении?

— К социализму надо быть готовым. Я несколько поторопился. Сейчас я далёк от идеи немедленного применения системы Фурье к нашему общественному быту.

— Есть ли вообще удачные социалистические эксперименты?

— Конечно, — кивнул Петрашевский. — Посмотрите, в конце второго выпуска «Словаря».

— До «Ф» не дошли, — заметил Саша.

Словарь прерывался на букве «О».

— На «ов», — подсказал гость, — после «овации».

— «Овенизм»?

— Да, — кивнул Петрашевский.

Саша понятия не имел, что это.