Царь нигилистов – 7

Глава 20

«Никаких доказательств существования тайного общества пропаганды обнаружено не было», — заключила комиссия.

Впрочем, тут же оговорилась, что в этом и заключалось особое коварство заговорщика Петрашевского. Так как тайного общества не было, то и гостей его не мучила совесть от недонесения государю: ибо думали, что посещают обычные собрания.

И в результате число участников росло и ширилось.

Этот великолепный пассаж Саша был склонен приписать благородному доносчику Ростовцеву.

Одним из доказательств того, что тайного общества не было, следственная комиссия сочла неоднократные и безуспешные попытки его создания.

Но мало ли чего в России не существует? Это же не причина, чтобы не запретить.

Так что дело было передано в суд. Военный. Для по большей части штатских людей в мирное время. Причём никакого закона, постановления или царского указа о рассмотрении политических дел военными судами не было и в помине.

Ну, почему, почему? Мы в России, детка!

Про себя Саша отметил, что наследники Третьего отделения в 21-м веке всё-таки аккуратнее: сначала закон о рассмотрении политических дел военными судами, а потом уже военные суды для словоохотливых инакомыслящих.

Прямо на первой странице «Военно-уголовного устава» из «Свода военных постановлений» было чёрным по белому написано, что он касается «лиц, состоящих в военном ведомстве». Находящихся на службе офицеров (Саша по головам посчитал) в деле было четверо. И двое отставных, в том числе Достоевский. То есть шесть человек из 23-х подсудимых — чуть больше четверти.

— Григорий Фёдорович, а отставные офицеры считаются состоящими в военном ведомстве? — поинтересовался Саша у Гогеля.

— Да, Александр Александрович, — кивнул гувернёр.

Саша вздохнул. Это значило, что отставного инженер-поручика Достоевского военным судом судить было можно. А вот титулярного советника Петрашевского из МИДа — ну, никак! Ни с какого бока!

Статьи в гражданском «Уложении» и военно-уголовном уставе были в общем похожи, но «Уложение» было несколько лучше написано. Например, поношение Православной церкви в военном кодексе относилось к статье «Богохульство», а в «Уложении» — к отдельной статье с меньшей санкцией. Второе участникам сего дискуссионного клуба вменить было проще, чем первое.

Фигуранты с увлечением каялись перед государем и с энтузиазмом закладывали друг друга. Разве что кроме Достоевского, который в своих исповедях был склонен скорее оправдывать товарищей.

Да что ж такое! Декабристы вели себя примерно так же. Такое впечатление, что они вовсе не собирались бунтовать всерьёз, а только проводили демонстрацию протеста.

И те, и другие в заключении называли Николая Павловича исключительно «Государь и Ваше Величество» и никто не дерзнул в глаза (или хотя бы в показаниях) бросить ему: «Тиран!»

Военный суд осторожно намекнул государю, что за такую страшную вину, ну, максимум на поселение отправить или в солдаты отдать.

Дед возмутился и сказал, что тогда, учитывая его монаршее милосердие, останется их только отпустить.

После чего суд естественно решил, что фигуранты кругом виноваты, страшные заговорщики и достойны смерти.

Надо заметить, что к смертной казни в мирное время их никак приговорить не могли. Для этого дело должен был рассматривать Верховный уголовный суд, а рассматривала военно-судная комиссия.

Но мы в России!

И по «Уложению» тоже не могли. Никому из них статьи, предусматривающие смертную казнь даже не инкриминировались.

Где мы, детка?

За отзыв Саша засел сразу, ибо вот это всё выбешивало его настолько, что медлить он не мог.

Вишенкой на торте было вменение хозяину табачной лавки Шапошникову, у которого под политический трёп Петрашевский покупал сигары, статьи 596 Военно-уголовного устава из раздела о воинских преступлениях в военное время. О склонении к бунту населения земель, армией занимаемых.

Ну, смертная казнь, конечно, даже если не случилось оного возмущения.

Саша не удержался и в своём отзыве поинтересовался, к какому именно полку относилась табачная лавка, в оккупации каких именно земель участвовал торговавший в Петербурге мещанин Шапошников и какую именно войну вела Российская империя в 1849 году в Петербургской губернии.

После суда (разумеется, заочного) дело поступило в генерал-аудиториат, который смертную казнь подтвердил, однако сославшись на многочисленные смягчающие обстоятельства, вроде сознания, раскаяния, молодости лет, а также полное отсутствие вредных последствий из-за вовремя пресеченной правительством подрывной деятельности, ходатайствовал перед государем о смягчении их участи и предложил заменить смертную казнь различными сроками каторги. Петрашевскому — без срока, Достоевскому с Дуровым — по восемь лет.

Потом Николай Павлович ещё скостил сроки (за исключением Петрашевского и ещё пары человек, отзывавшихся о государе не самым лестным образом), так что Достоевскому и Дурову вместо восьми лет вышло четыре и служба рядовыми.

Кое-кому, правда, император заменил ссылку солдатчиной в Оренбургских линейных батальонах.

Что не помешало фиктивному расстрелу на Семёновском плацу.

Фёдор Михайлович защищался иногда грамотно. В смысле обилия формулировок: не знаю, не помню, никогда не слышал, едва знакомы. А иногда совершенно наивно. Например, относительно письма Белинского говорил, что из того, что он его читал, вовсе не следует, что он согласен именно с Белинским, а не с его оппонентом — Гоголем. Но почему-то никто из посетителей Петрашевского не запомнил чтения Гоголя. Хотя многие говорили о чтении «Переписки».

А иногда Достоевского просто несло, и он выкладывал лишнее, не понимая этого.

Хотелось сесть с ним рядышком и, как заговорщик заговорщику, объяснить, что стоит говорить, а что нет.

И упирал будущий великий писатель на то, что дискуссионный клуб имени Петрашевского был узкой тусовской близких друзей, а не публичным мероприятием.

Разумно, если система не пошла в разнос. А она уже пошла.

Частный разговор не может быть темой уголовного разбирательства. Если он стал таковым — это верный признак тирании.

Они называли российскую монархию деспотизмом. Тот факт, что их за это арестовали — был лучшим доказательством их правоты.

Читая материалы дела, Саша влёгкую представлял себя на этих собраниях. Вот Петрашевский называет деда «богдыханом». Народ ухмыляется, но бледнеет. А капитан Романов со своего места замечает, что «богдыхан» — никак не может быть оскорблением величества, поскольку в переводе с монгольского означает «священный государь».

И вообще странно, что столь образованные люди свысока смотрят на великую китайскую цивилизацию. По отношению к учёности и преклонением перед знанием нам до них ещё расти и расти. Недаром Вольтер идеализировал Китайское государство, которое было первым примером меритократии.

Не дочитали Вольтера, господа, не дочитали!

Вот Толь рассказывает о происхождении религии и её вреде. А капитан Романов возражает, что сводить религию к страху перед явлениями природы есть крайняя примитивизация.

Религия может вредить развитию ума, но только если её принимать, как догму. Рассуждения о бытии Божием и возможности или невозможности доказательства этого бытия могут напротив упражнять ум. Читайте Канта! И вообще средневековые схоласты много сделали для развития формальной логики. Так же как алхимики стояли у истоков химии, а астрологи — у истоков астрономии.

Европейская цивилизация, кроме конечно древних греков и римлян, основана на христианстве. И не стоит это списывать со счетов.

А главный вред религий в разделении людей. Но это относится к религиям агрессивным, где адепты до сих пор готовы умирать и убивать за свои постулаты. К современному христианству это уже не относится. Достаточно объявить о свободе вероисповедания, чтобы от него вовсе не было вреда.

«Религия — это просто свойство человеческого мозга, — говорит Саша. — Именно поэтому не существует человеческих обществ без религии. При этом никаких признаков религии у животных не обнаружено. Потому что мозг животного недостаточно сложен для религии».

И все взоры присутствующих обращаются к нему.

«Именно таким образом сформировалось наше сознание в ходе эволюции, — добавляет Саша, пытаясь коротко сформулировать главную мысль прочитанной когда-то в будущем книги Паскаля Буайе „Объясняя религию“ — Ну, читайте же эволюционистов!».

За изложение теории возникновения религии Феликсу Толю после царского помилования в лучших русских традициях впаяли «двушечку». Ну, он же не царя «богдыханом» называл!..

Снова звенит колокольчик Петрашевского, а спор разгорается с новой силой.

Достоевский неожиданно пламенно и страстно читает письмо Белинского к Гоголю: «Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько, веков потерянного в грязи и соре, — права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое по возможности их исполнение».

И капитан Романов аплодирует вместе со всеми и кричит с места: «Подписываюсь под каждым словом!»

Кажется, в советской школе это письмо заставляли учить наизусть. Саша его даже частично помнил. Всё-таки удивительно, насколько люди не ловят аналогий! Оно же и тогда было актуально: замени только «молитвы» на советские лозунги. И в том будущем, где он защищал несчастных анархистов, которые болтали на своих собраниях не хуже последователей Петрашевского — это письмо снова стало актуальным.

Только мало кто заметил.

'Им есть, что возразить, — написал Саша в отчёт, — и, честно говоря, мне бы интересно принять участие в работе такого дискуссионного клуба. И почему-то я не вижу в этом состава преступления.

Письмо Белинского к Гоголю я не нахожу оснований считать преступным, поскольку ни оскорбления величества, ни богохульств, ни клеветы, ни призывов к мятежу оно не содержит. Поэтому его чтение и копирование в том или ином виде также не может считаться преступлением. Это всё равно, что меню литографировать для посетителей ресторана'.

Началось дело петрашевцев с ведомственного конфликта между Третьим отделением и Министерством внутренних дел. И наложилось на европейские революции 1848 года.

О собраниях у Петрашевского в Петербурге знала примерно каждая собака. И всем было пофиг, пока Михаил Васильевич не нарвался сам.

Он литографировал и распространил в Петербурге, прямо на вечере у генерала Бойкова, записку «О способах увеличения ценности дворянских и населённых имений» и честно подписался: «Дворянин С.-Петербургской губернии, землевладелец и избиратель М. Буташевич-Петрашевский».

В записке речь шла, собственно, о свободной продаже земли представителем всех сословий, а прежде всего — купцам, у которых есть на это денежка.

От того, что Саша проповедовал два года назад в гостиной мама́, содержание отличалось тем, что Петрашевский предлагал пустить в свободную продажу землю вместе с крестьянами, а потом позволять им выкупаться на волю.

Дед отреагировал как-то очень нервно. И началось соревнование между министром внутренних дел Львом Алексеевичем Перовским и шефом жандармов графом Орловым, кто первым раскроет заговор.

Впрочем, вначале Третье отделение вообще было не в курсе, и Перовский обходил конкурента по всем фронтам.

Раскрытие заговора Лев Алексеевич поручил своему подчинённому Ивану Петровичу Липранди, испанцу по происхождению, интеллектуалу, когда-то другу Пушкина и обладателю великолепной библиотеки.

Липранди лицом в грязь не ударил и нашёл ещё одного интеллектуала помельче — Петра Антонелли, сына академика живописи Дмитрия Антонелли. Пётр Дмитриевич протирал штаны в университете, но без особого удовольствия, и за печеньки от МВД, а точнее небольшую копеечку, тут же согласился переквалифицироваться из студента в шпиона, оставил университет и стал чиновником МИДа, чтобы поближе познакомиться в Петрашевским и попасть на его вечера.

Что ему и удалось. Так что об интереснейших дискуссиях о фурьеризме и вере мы знаем из его доноса.

Заговорщики подозревали, что шпион среди них есть, но не знали, кто. Вплоть до ареста, когда Достоевский сумел заглянуть в список арестованных и увидел возле имени сына художника карандашную пометку: «Агент по найденному делу».

Петрашевский до последнего грешил на золотопромышленника и сибиряка Черносвитова, который был чист, как стёклышко.

За Петрашевским со товарищи следили тринадцать месяцев, но так ничего и не нашли, кроме социально-политического трёпа, и хотели уже задействовать псевдогорцев, но у Николая Павловича кончилось терпение, он велел передать дело в Третье Отделение (которое палец о палец не ударило) и арестовать болтунов.

Ну, что поделаешь!

Перовскому с Липранди оставалось только подчиниться и надеяться, что дальше дороет следствие.

Незадолго до ареста Перовского возвели в графское достоинство.

Петрашевцев задержали ранним утром 23 апреля в лучших российских традициях, то есть вытащив спящих заговорщиков из постели и заставив одеваться в пожарном порядке.

Но и следственная комиссия, не найдя ничего, кроме намерений, ограничилась общими выводами о том, что хорошо бы усилить борьбу с крамолой, ибо много её как-то развелось под тлетворным влиянием загнивающего Запада.

И отчиталась о расходах на канцелярские принадлежности и освещение при работе комиссии, а именно 256 ₽ 94 коп. серебром, которые потом взыскали по суду с Петрашевского, как главного преступника.

На «слишком мягкие выводы» следствия написал особое мнение Липранди, но почему-то ни одного факта не привёл, ограничившись общими рассуждениями о том, что, по его мнению, заговор всё-таки был, ибо похоже на то, что был.

Но суд согласился не с выводами следствия, а с особым мнением Липранди, и генерал-аудиториат — тоже.

«Выводы Михаила Васильевича Петрашевского о нарушении форм и обрядов судопроизводства, изложенные им в 'Колоколе», к сожалению, полностью подтверждаются материалами дела, — писал Саша в отчёте. — Им даже не дали изучить документы и не объявили приговор военно-судной комиссии до передачи дела в генерал-аудиториат, что лишило их права на защиту, поскольку они не могли подать апелляции и не знали против чего подавать.

Более того, после объявления приговора (только на эшафоте) им не было предоставлено право просить о помиловании.

Но это даже не самое страшное.

Против петрашевцев планировалась полицейская провокация'.

И Саша изложил историю с эмиссарами Шамиля из царских телохранителей.

«Результаты полицейских провокаций вообще не могут фигурировать в качестве доказательств ни в одном нормальном законодательстве ни одной нормальной страны», — продолжил Саша.

Умолчав о том, что в России 21-го века ещё как фигурируют, примерно сплошь и рядом.

'Этот план, слава Богу не был доведён до конца, — писал Саша, — но само его существование говорит о том, что нормальных доказательств у ведомства Перовского не было. И передача дела в ведомство Орлова ничего не добавила.

Надо признать, что посетители вечеров Петрашевского, не всегда будучи трезвыми, иногда заговаривались. Так что, если толковать расширительно те законы из наших уложений, что к сожалению, там ещё существуют, и наказывают за слова, упрекнуть их есть за что. Но только, если толковать расширительно.

Так титул «Богдыхан», употреблённый титулярным советником Ястржембским по отношению к деду, в переводе с монгольского означает «священный государь» и никак не может быть оскорблением величества. Сравнение же России с Китаем также никак нельзя считать уничижительным, ибо китайская нация обладает древнейшей историей и культурой, что понимала ещё Екатерина Великая.

Главным образом, осуждённым вменялись «преступные» рассуждения о религии и правительстве и недонесение о письме Белинского, которое, как я указал выше, ничего преступного не содержало.

Там не очень хорошо про православную церковь, которая «всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма» и наше духовенство, которое «никогда ничем не было, кроме как слугою и рабом светской власти».

Но посмотрим на диспозиции статей 142 (Богохульство) и 144 (недонесение о богохульстве) части пятой первой книги Свода Военных Постановлений, вмененных осуждённым по делу Петрашевского.

В первой действительно упоминается хула на православную церковь, но в контексте богослужения, таинств и святого писания, а никак не её социально-политической роли. Потому что критика последней может относится только к служителям церкви, а никак ни к ней самой. А духовенство в этих статьях не упоминается вовсе.

О Христе же Белинский высказывается весьма почтительно: «Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения».

Конечно, несколько спорно записывать Христа во французские революционеры, но явно лестно с точки зрения автора.

И ещё: «Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, — тот носит Христа в груди своей и тому незачем ходить пешком в Иерусалим».

Так что вменение чтецу и слушателям письма Белинского статей о богохульстве я считаю не соответствующим букве и духу отечественного законодательства.

Был ещё доклад Толля о вреде религии, сделанный в атеистическом духе, который тоже многие слушали. Однако те или иные философские рассуждения и поношение — не одно и тоже, а по нашим законам наказуема именно хула.

Здесь надо заметить, что сам Михаил Васильевич Петрашевский, будучи опытным юристом, был куда осмотрительнее в словах, чем его посетители.

Это ему и не вменялось. А судили его за намерение организации тайного общества, которое так и не осуществилось, что было установлено следствием, и недонесение о планах Черносвитова о восстании в Сибири и цареубийстве, которые так и не были доказаны, а Черносвитов не осуждён, хотя и оставлен в подозрении.

Поэтому и Петрашевского за недонесение осудить было нельзя из-за недоказанности основания для доноса.

Более того, по-моему, Петрашевский считал Черносвитова провокатором и потому возводил на него напраслину.

Из словесных «преступлений» Петрашевскому можно поставить в вину разве запись, найденную в его бумагах, где он называет Христа «известным демагогом, несколько неудачно кончившим свою карьеру».

Острота, на мой взгляд, весьма легковесная, циничная и не красит автора.

Однако нет никаких свидетельств того, что он кому-то показывал этот листок или произносил вслух на нём написанное.

А богохульство, по смыслу статей, должно быть произнесено, как минимум, при свидетелях.

Второе высказывание Петрашевского, за которое его клеймит преступником военно-судная комиссия было произнесено на дне рождения Фурье 7 апреля 1849 года: «Мы осудили на смерть настоящий быт общественный, надо же приговор наш исполнить».

Что именно больше всего раздражало Петрашевского в общественном быте, ясно из других его показаний и свидетельств агента Антонелли: Петрашевский ратовал за освобождение крестьян и судебную реформу.

И кто же теперь, прямо сейчас, исполняет этот приговор? Кто планирует освободить крестьян и провести судебную реформу? Кто делает то, о чём только говорил Петрашевский?..'