Царь нигилистов – 7

Глава 23

За спиной у Саши висел портрет Александра Первого. Тот самый, с двууголкой в руке, непокрытой головой и под грозовым небом.

Комендант Мандерштерн встал рядом.

Личный телохранитель Егор Иванович — у двери.

Погода была паршивая: с утра шёл дождь. И в зале царили сумерки, хоть свечи зажигай.

Бекмана подвели к стулу для допросов по другую сторону стола.

— Нет, — сказал Саша. — Не туда.

И указал на место рядом с собой.

— Александр Павлович будет нам свидетелем, — улыбнулся Саша. — Не худший российский государь, по-моему. Вы что о нём думаете?

— «Он взял Париж, он основал лицей», — ответил цитатой Бекман.

— И не стал арестовывать декабристов, — добавил Саша.

Перевёл взгляд на портрет папа́ слева и процитировал оттуда же:

— «Простим ему неправое гоненье».

— Чаю, Ваше Императорское Высочество? — спросил комендант.

— Да, Карл Егорович, буду благодарен. И узнику что-нибудь.

— Недолго ему оставаться узником, — заметил Мандерштерн.

— Всё равно, — возразил Саша.

И выразительно посмотрел на генерала.

Тот с поклоном удалился. Только конвой остался у дверей в компании Сашиного гренадера.

Яков Николаевич уже был рядом, и Саша протягивал ему руку.

Бекман пожал её. Его ладонь была странно горяча.

— Чем обязан, Яков Николаевич?

— Я должен поблагодарить вас за исход дела.

— Я совсем не заслуживаю вашей благодарности, ибо не того добивался. Я поклялся не ездить в Павловск на концерты Штрауса, куда меня давно зовут, пока вас не выпустят. А сейчас не знаю, что делать. Половинчатое решение. Не поражение, вроде, но и не победа.

— Поезжайте, — улыбнулся Бекман. — Думаю, вы причастны.

— Положа руку на сердце, Вологда — очень хороший город.

— Были там?

— Видел во сне. Огромные избы государственных крестьян, высокие в шесть окон, с мезонинами, с резными воротами. Не дошло туда крепостное право.

— Место ссылки, к сожалению, не Вологда. Один из городов Вологодской губернии. Даже ещё не знаю, какой.

— Надеюсь, это будет правильный город, к северу от черты, отделявшей свободу от несвободы. Приговор вам выдали на руки?

— Да.

— Это, возможно, я. Только не сжигайте. Это будет неверное эмоциональное решение. Лучше препарировать, как Петрашевский для «Колокола». Вы застали эту публикацию?

— Да-а…

— По моему впечатлению, с формами и обрядами судопроизводства в вашем деле всё-таки немного приличнее, чем в деле петрашевцев. Не военный суд по военно-полевому уставу для гражданских в мирное время. Да и санкция помягче. Мне кажется, это вещи взаимосвязанные. Формы и обряды не зря придуманы.

— Я юрист, — улыбнулся Бекман, — правда, недоучившийся.

— Соблюдения юридических формальностей я иногда добиваюсь, — сказал Саша.

— Не только, — возразил Бекман. — А Петрашевский.

— Да. Признаться, это было трудно.

Слуга коменданта принёс начищенный самовар и целое блюдо пирожков с румяными боками.

— Здорово, — сказал Саша. — Угощайтесь!

— Благодарю! — улыбнулся Бекман.

Сашин пирожок оказался с капустой.

— Я придумаю что-нибудь с университетом, — пообещал Саша. — Вы доучиться хотите?

— Собираетесь открыть университет в Вологде? — поинтересовался Бекман.

— Идея отличная, но, боюсь, пока не получится. Здесь бы хоть в Иркутске университет открыть. Или в Екатеринбурге. Или в Красноярске. Или в Томске. В общем, изучу вопрос.

Первый пирожок неожиданно кончился, и Саша принялся за второй. Он оказался с яблочным повидлом.

— Я хренову тучу энергии, сил и времени трачу на решение проблем, которые можно было не создавать, — пожаловался он. — Вытащить Склифосовского, вытащить Достоевского, Петрашевского, вас.

— Я не хотел создавать проблемы, — заметил Бекман.

— Причём тут вы! События четырехлетней давности на создание проблем не тянут. В то же время в стране шесть университетов на семьдесят с хвостиков миллионов населения. Шесть! По университету на десять с лишним миллионов. С учётом Дерптского и Гельсингфорского. В Пруссии девять университетов на 18 миллионов человек. По университету на два миллиона. В пять раз больше. В пять! Я уж молчу об Италии.

По числу прусских университетов Саша как-то консультировался у Якоби, чей брат-математик до своей кончины преподавал в Альбертине, то есть Кёнингсберском университете.

— Не хватает врачей, — продолжил Саша. — Ситуация по сравнению с Европой просто провальная. В налоговом законодательстве полный бардак и подушная подать. Полуторавековая. Я с Бабстом это уже обсуждал, но с места не сдвинулось. И крестьянская реформа, которая обещает быть кривой, как берёзка в тундре.

— Хорошо, что вообще будет, — заметил Бекман.

— Будет, не сомневайтесь, — сказал Саша. — И для всего вот этого из рычагов власти у меня только близость к государю. Простите, что жалуюсь.

— Не так уж мало, — заметил Бекман.

— Да, иногда работает. Со скоростью несмазанной телеги. Но надоело до смерти это неэффективное ручное управление. Я о всеобщем начальном образовании говорил ещё год назад. Ну, хоть воскресные школы. Вы слышали, что папа́ издал указ об учреждении воскресных школ в учебных заведениях военного ведомства?

— Читал, — сказал Яков Николаевич. — Нам разрешили газеты после приговора.

— Отлично! Хоть это. Думаю, в Вологодской губернии у вас не будет проблем с газетами.

— Но боюсь, я не смогу больше принимать участие в движении воскресных школ.

— Это почему? — удивился Саша. — В Вологодской губернии школы не нужны?

— Полиции, которая будет за мной надзирать, это может не понравится.

— Движение одобрено императорским указом. Можете его прямо из газеты литографировать и размахивать перед полицмейстером. Что? Мешаете вернуться на путь истинный старому заговорщику и исполнить долг верного подданного? Вот смотрите: государев указ.

Бекман усмехнулся.

А Саша утащил ещё один пирожок. Он оказался с мясом.

— В общем, будут проблемы — пишите мне.

Яков Николаевич чуть-чуть откусил от своего пирожка, кажется, всё того же, первого, отпил чая и закашлялся. Вынул платок, батистовый, вполне дворянский, и сплюнул туда мокроту.

— Извините, — тихо сказал он.

И тут в голове у Саши сложилась мозаика из отмеченных уже деталей: худоба, бледность, горячая рука и нехарактерное для арестанта отсутствие интереса к великолепной комендантской выпечке. Не зря слушал лекции Пирогова.

— А я вас хотел на работу припахать!

— Так я ещё не при смерти.

Бекман свернул платок и намеревался убрать в карман.

— Стойте! — приказал Саша.

И посмотрел на своего гренадера.

— Егор Иванович, можете на кухню сходить? Мне нужна небольшая баночка или коробка.

— Никак нет, — вздохнул солдат. — Глаз не спускать приказано!

— Это мой телохранитель, — объяснил Саша для Бекмана. — Папа́ зачем-то навязал, а я не смог отбояриться.

И перевёл взгляд на конвой Бекмана.

— Карла Егоровича позовите кто-нибудь.

Явился комендант, послал на кухню лакея, и проблема была решена.

Банка была вполне обычная, стеклянная, даже с закручивающейся металлической крышкой.

Саша открыл её и протянул Бекману.

— Кладите сюда ваш платок. Посмотрим, что за живность завелась в ваших лёгких.

Арестант опустил платок в банку, и Саша закрутил крышку.

— Яков Николаевич, если вам нужна помощь, вы так прямо и говорите об этом. В том, чтобы просить помощи, нет ничего позорного. Вы же поняли, что с вами. Если бы знал, я бы тут не разглагольствовал битый час.

— Вас было не безынтересно послушать, — заметил собеседник.

Из Петропавловки Саша поехал в свою медицинскую лабораторию. Передал банку с платком Андрееву.

— Нужно проверить на туберкулёз.

Сел ждать у окна. Гренадер встал рядом.

Саша вздохнул и представил солдата Андрееву.

— Это Его Иванович, мой телохранитель. Зачем только он нужен, не знаю.

— Простите меня, Ваше Императорское Высочество! — сказал солдат, когда врач ушёл. — Но это же приказ государев. Не могу я вас оставить.

— Да, я всё понимаю, — согласился Саша. — Это вы меня простите. Вас не в чем упрекнуть.

И открыл майский номер «Современника», который не успел дочитать до конца. А июньского пока не было. Застрял у цензора.

Дождь всё также шуршал по листьям деревьев и барабанил по крыше.

В «Современнике» был Козьма Прутков. «Черепослов, сиречь Френолог». Оперетта в трёх картинах. Саша даже не слышал о такой. И у него не было никакого настроения читать оперетту.

А третью часть статьи Михайлова о женщинах он уже прочитал.

В конце концов, иногда можно просто послушать дождь.

Там в будущем должно быть тоже июнь, только 2023 года. Что там происходит? Время-то идёт или остановилось вместе с его исчезновением. И исчез ли он? Или валяется в коме где-нибудь в больнице, и Маша с Анютой пытаются до него докричаться, уловить движение век, ощутить едва заметное рукопожатие, а он остаётся безучастен.

Иногда ему казалось, что тоненькая едва заметная связь с будущем у него осталась, и время там идёт. Иначе откуда этот странный сон полуторагодовой давности про танки, мчащиеся по заснеженной степи? Там, наверное, что-то случилось.

Или Маша с Анютой сейчас сидят на даче за большим столом и слушают дождь. Роскошный белый пион, что у теплицы, роняет на землю лепестки. И зацветают Машины розы под окном.

Если бы они были вместе в такие летние дождливые сумерки, он бы взял гитару и спел что-нибудь из Щербакова. Например: «В одних садах цветёт миндаль, в других метёт метель…»

Луше не скажешь! Бекман в крепости, Бекман осуждён, видимо, болен. А прогрессивный «Современник» ничего об этом не знает и печатает оперетту.

— Ваше Императорское Высочество!

Саша открыл глаза.

Андреев вернулся и стоял у двери.

— Извините, — сказал он.

— Ничего страшного, Николай Агапиевич, просто задумался, вы меня не разбудили. Есть результат?

— Да. К сожалению, вы правы. Туберкулёз.

В среду 15 июня с утра было ветрено, и утренняя прогулка не состоялась, так что папа́ удалось выцепить только после семейного обеда. Зато к вечеру потеплело, и вернулась июньская жара.

Саша попросил пять минут наедине.

— Хорошо, — кивнул царь.

И они отошли от стола к колоннаде Камероновой галереи.

— Бекман сказал что-то новое? — поинтересовался папа́.

— У Бекмана туберкулёз.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Андреев проводил анализ, это врач, который спасал Николу.

— Никсе тоже делали твой анализ, — заметил царь. — Жив пока. И завтра едет в Либаву.

«Либава — это Лиепая», — отметил про себя Саша.

— Не идеальный для него вариант, Балтика холодная. Лучше бы Крым.

— Возможно, на следующий год, — пообещал царь. — Мы собираемся покупать там имение.

— Где?

— Недалеко от Ореанды, которой владеет твоя бабушка. Называется: «Ливадия».

— Ливадия — отличное место! — одобрил Саша. — Только высоко над морем. Лифт надо строить на пляж.

— Ты видел это место во сне?

— Конечно. Там большой дворец из белого камня.

— Дворца нет, — усмехнулся царь. — Только дом графа Потоцкого.

— Значит, ещё не построили. Почему бы Никсу не отправить в Ореанду?

— Потому что ему необходимо знать страну, которой ему предстоит управлять. А народу надо знать наследника.

— Крым — тоже часть страны. Пока. Там, конечно, не столько населения, сколько в Либаве, зато море тёплое. В конце концов, можно на неделю съездить в Либаву, а потом — в Ореанду. Совершенно не обязательно купаться в холодном море.

— Подумаю, — сказал отец.

— Папа́, Бекману Вологда противопоказана. Как, впрочем, и Питер.

— Предлагаешь отправить его в Крым?

— «Римской ссылки область», — процитировал Саша. — Вариант, конечно. Но, поскольку у нас считается курортом, будет не вполне педагогично. Лучше Киев или Харьков.

— Харьков — нет, Киев — тем более.

— У Бекмана лёгочная форма туберкулёза, — продолжил Саша. — Это гораздо опаснее золотухи. И мы явно причастны к его болезни. Точнее Алексеевский равелин.

Папа́ поморщился.

— Ну, и ты же должен продемонстрировать монаршее милосердие! — добавил Саша. — Вологодская губерния — это по приговору суда.

— Ладно. Возможно, Харьковская губерния. Но это будет очень маленький город. Посоветуюсь с губернатором.

На следующее утро провожали цесаревича. От отплывал из Стрельны, как и год назад.

В карете ехали все вместе: папа́, мама́, Саша, Володя и Никса.

— Купянск, — сказал царь. — Устраивает?

В Харькове уже год был телеграф.

— А сколько вёрст до Харькова? — поинтересовался Саша.

— Больше ста.

Саша вздохнул.

Мама́ и братья посмотрели вопросительно.

Саша рассказал про Бекмана, его болезнь и свои хлопоты.

— Я просил поюжнее, — объяснил он.

На пристани обнялся с Никсой. Он уезжал примерно на полтора месяца, до начала августа. Пока ничего не стали менять.

С цесаревичем уплывали младший брат Алексей и кузен Никола, которого провожали дядя Костя с тётей Санни.

Саша обнял Алёшку и тот чуть не прослезился, а Никола сам повис у него на шее.

Володька оставался и тоже прощался с братьями.

И Саша подумал о том, что за два года успел спасти от смерти двоих из этой троицы мелких разбойников.

И что, пожалуй, немного к ним привязался. Не так, как к Никсе, конечно, но тем не менее.

Сашу с Володей в очередной раз ссылали в кадетский лагерь. Уже в третий. На следующее утро был назначен отъезд.

Было бы неплохо встретить старых знакомых, побегать по лесу, поиграть в войнушку, пострелять, помучить гитару и пожить в палатке, но он боялся пропустить что-нибудь важное.

— Бекману уже передали об изменении места ссылки? — спросил Саша царя на обратном пути в Царское село.

— Завтра у него будет бумага о смягчении приговора, — заверил папа́.

И вечером Саша сел на ещё одну телеграмму.

Она предназначалась харьковскому профессору Каченовскому.

'Любезнейший Дмитрий Иванович!

Я читал ваши показания на следствии по делу Киевско-Харьковского студенческого общества. Вы очень лестно отзывались о Якове Николаевиче Бекмане, как о самом даровитом и образованном среди харьковских студентов.

Мы с ним встречались в Петропавловкой крепости, и он и на меня произвёл хорошее впечатление.

Очень жаль, что он не смог окончить курс и держать экзамен на магистра, как вы ему советовали.

К сожалению, он болен. Чахотка. И я думаю, что к этому причастно его заключение в крепости.

Мы сейчас ищем лекарство. Не знаю, успеем ли, но надеюсь, что Харьковская губерния вместо Вологодской даст нам некоторую фору во времени.

Мне удалось выхлопотать для него ссылку в Купянск, что примерно в 125 верстах от Харькова.

Не то, чтобы совсем рядом, но за 2–3 дня почта дойдёт.

У меня есть идея. Это называется «заочное образование». Я слышал о вас, что вы много путешествовали по Европе, возможно, там уже есть. Или в Североамериканских штатах.

Суть в следующем.

Профессора литографируют свои лекции и высылают студентам, которые учатся заочно. Возможно, вместе с заданиями. Студенты высылают ответы к заданиям или свои эссе (это уж как решат профессора), а потом приезжают на экзамены. Вроде экстерната, но с большей вовлечённостью в учебный процесс.

Разрешение для Бекмана приехать в Харьков на экзамены и защиту магистерской диссертации я попытаюсь выхлопотать.

Уверен, что он не единственный, кому подойдёт такой формат учёбы. Но мы будем первыми.

Что вы об этом думаете?

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Саша разложил на столе карту. Злосчастного прелюбодея Завадского, сосланного в Олонецкую губернию, надо было прикреплять к Санкт-Петербургскому университету. Ну, это просто. И Саша написал похожее письмо Кавелину о Завадском. И попросил порекомендовать кого-то в Казанском университете, кто может поддержать идею.

Ибо остальные были сосланы в Вятку, Оренбург и Пермь. Подальше, конечно, чем от Купянска до Харькова, но заочка вообще штука тормозная. Ну, будут письма идти не неделю, а месяц.

Казанский университет обещал стать лидером заочного образования в Российской империи.

Саша взял обе телеграммы и отправился в Александровский дворец.

Телеграфист пробежал объёмистые послания глазами.

— А государь знает? — спросил он.