Царь нигилистов – 7

Глава 18

— У Великого князя Константина Николаевича сын родился!

Поздравлять вместе с папа́, мама́ и Никсой поехали вечером, к семи.

— Костя очень хотел, чтобы ты присутствовал, — заметил царь по дороге.

Ехали не в Павловск, а в Стрельну.

В этом дворце дяди Кости Саша, как ни странно, до сих пор ни разу не был.

У входа стояла статуя, которая показалась Саше немного странной: человек на лошади обладал огромными ангельскими крыльями и держал в руке копьё, которым поражал дракона у ног коня.

— Архангел Михаил? — спросил Саша папа́.

— Да, конечно, — кивнул царь. — Архистратиг Михаил. Чему ты удивляешься?

— Странно, что верхом. Он обычно пеший.

Впрочем, он же предводитель небесного воинства, а полководец должен быть на коне.

— На иконах много, — возразил папа́.

Карета остановилась у тройной арки. За ней был виден прямой как стрела канал, ведущий к Финскому заливу.

Они вышли из кареты, и лакей распахнул перед гостями двери во дворец.

Ребёнка Константина Николаевича назвали Дмитрием в честь святителя Дмитрия Ростовского.

Папа́ уже успел назначить новорожденного шефом Мингрельского гренадерского полка и записал его в военно-морской Гвардейский экипаж и Конную гвардию.

Интерьеры были выдержаны в классическом стиле: древнегреческие сюжеты, светлые стены с белой лепниной и гризайлью, потолки с росписями на античные темы.

А также высокие окна с бежевыми шторами, хрустальные люстры и наборный паркет.

Дядя Костя встретил гостей в гостиной с портретом тёти Санни и морским пейзажем с луной и парусником, сам вынес сына и осторожно вручил Саше.

За спиной у Константина Николаевича стоял незнакомый человек лет сорока, с высоким лбом, длинными темными усами и бакенбардами.

Константин Николаевич не торопился его представлять, а влюблённо глядел на сына.

— Смотри, какой большой!

Не-а, маленький. С маленькой головкой и весит от силы четыре кило.

Ребёнок открыл совершенно синие глаза и посмотрел на Сашу.

«Дмитрий, — повторил про себя Саша, — Дмитрий Константинович Романов».

И тут он вспомнил. Кажется, в Перестройку читал об этом.

Дмитрия Константиновича с тремя двоюродными братьями большевики расстреляли, кажется, в январе 1919-го. Во дворе Петропавловской крепости, той самой, с которой сегодня палили пушки, приветствуя его рождение.

Расстреляли как заложников, без суда, на краю братской могилы, уже заполненной трупами. И разумеется соврали, что сделали это в ответ на убийство Розы Люксенбург и Карла Либхнехта в Германии. Решение о расстреле великих князей было принято на неделю раньше этого убийства.

В ответ возмутились даже левые Петербургские газеты. А меньшевик Мартов назвал казнь «гнусностью».

— Саша, что ты увидел? — спросил Константин Николаевич.

И забрал ребёнка.

— Не отпирайся, — добавил дядя Костя, — у тебя всё на лице написано.

— Ты точно хочешь это знать? — спросил Саша.

— Да, хочу!

— Наедине?

— Пошли!

Они вышли на террасу, где для гостей был накрыт стол с фруктами.

Мраморная балюстрада, вид на французский парк, канал и Финский залив вдали, где покачивается яхта «Стрельна».

Запах яблок, апельсинов и ананасов.

Дядя Костя отвёл племянника в сторону.

— Говори!

— Твоего сына расстреляют революционеры у крепостной стены в Петропавловской крепости, — сказал Саша.

— Когда?

— Примерно через шесть десятилетий.

— Значит, ещё есть время.

— Да, время есть, — кивнул Саша. — Но летит быстро. Я второй год пытаюсь здесь что-то изменить. Добился, увы, немногого.

— Не преуменьшай свои заслуги, — сказал Константин Николаевич.

И поискал кого-то в толпе.

Тот самый сорокалетний высоколобый и усатый человек стоял у выхода на террасу и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Пойдём! — сказал дядя Костя.

И решительно зашагал к незнакомцу.

— Саша, разреши тебе представить: это Игнац Земмельвейс!

— Боже мой! Как же я хотел затащить вас в Россию! — улыбнулся Саша.

И протянул руку австрийской знаменитости.

Гость, кажется, немного смутился, но руку пожал.

— Игнац ни слова не знает по-русски, — заметил дядя Костя.

Саша перешёл на немецкий и героически повторил всё тоже самое.

— Я много слышал о вашем методе, — добавил он на том же языке. — Мне ещё два года назад рассказал о нём Николай Склифосовский. Это человек, который открыл возбудителя туберкулёза.

Земмельвейс кивнул.

И даже не упомянул издевательские статьи в европейской прессе. Наверняка ведь видел.

— Мы внедряем ваш метод во всех российских больницах, — сказал Саша.

— Mit Николай Пирогоф? — спросил гость.

— Да, с Николаем Ивановичем.

— Мне кажется, это не совсем мой метод, — заметил Игнац по-немецки.

— Мы его немного усовершенствовали, но основа ваша. Все врачи моют руки с хлорной известью и обрабатывают хлоркой или кипятят все инструменты. Кстати!

И Саша вынул из кармана записную книжку и авторучку.

Вырвал листок и записал адрес Краузкопфа.

Земмельвейс с интересом и некоторым удивлением следил за процессом письма.

— Мы делаем резиновые перчатки для врачей, — объяснил Саша. — Для Пирогова уже готовы. Поезжайте к Краузкопфу, это завод «Российско-Американской Резиновой мануфактуры», он вам сделает перчатки по вашей руке. Я его предупрежу. Пока всё бесплатно. Но нам интересна обратная связь. Напишите мне потом, удобно ли работать.

— Резиновые перчатки?

— Да, тогда руки можно мыть только с мылом, а с хлоркой — уже в перчатках. Меньше будет оппозиция вашим нововведениям со стороны врачей. Мне Пирогов показывал, что происходит с руками после регулярной обработки хлорной известью.

И он протянул Земмельвейсу листок с адресом.

— Вы уже перевезли семью в Россию? — поинтересовался Саша.

— Пока нет, — проговорил Игнац. — Это ещё не решено…

— Как это не решено? Дядя Костя?

— Да, Саш…

— Мы можем подарить герру Земмельвейсу дом в Петербурге?

— Найдём, — сказал Константин Николаевич.

И добавил по-русски:

— Санни от него в восторге: такой добрый, такой обходительный, такой заботливый.

— Это она продавила вызов Земмельвейса?

— Да! Сказала, что он или никто.

— И в русское подданство, герр Земмельвейс, — добавил Саша, вернувшись к немецкому. — Впрочем, это ответственное решение, так что не тороплю. Но я хочу, чтобы вы внедрили ваш метод во всех родильных отделениях всех больниц России. Это большая тяжёлая работа, но это деньги, слава и признание. Берётесь?

— Пожалуй…

— Сашка! — усмехнулся дядя Костя. — Ну, кто выдержит твой напор!

— Министра берёшь на себя?

— Какого?

— А, чёрт! У нас же до сих пор нет министерства здравоохранения! Я год об этом талдычу!

— Начальника департамента Министерства внутренних дел ты имел в виду?

— Да, — вздохнул Саша. — Именно его.

— Я лучше твоему отцу скажу.

— Ты уверен, что лучше? Когда это вниз спустится? Может лучше поедем к начальнику департамента? Я бы один съездил, но у тебя больше политический вес.

— Нехорошо через голову.

— Чёрт бы побрал вашу бюрократию! Ненавижу!

— Можно начать с благотворительных больниц, например, ведомства императрицы Марии.

— Ты гений! — восхитился Саша. — Частный бизнес всегда мобильнее государственного аппарата. С мама́ я поговорю.

— Здесь присутствует принц Пётр Ольденбургский, — добавил дядя Костя. — Попечитель Мариинской больницы.

С папенькой нимфетки Тины Саша был знаком очень шапочно: Ольденбургские регулярно пропадали за границей.

— Пойдёмте, герр Земмельвейс, — сказал дядя Костя. — Я представлю вас императору.

И увёл Венского доктора.

А Саша направился к принцу.

Пётр Ольденбургский выглядел типичным воякой, имел слегка закрученные кверху светлые усы и здорово смахивал на Николая Павловича, которому приходился племянником.

Был в генеральский мундир с эполетами.

Рядом с ним стояла его супруга Терезия, славившаяся язвительностью, саркастичностью и недобрым характером. Дело осложнялось тем, что Саша не понимал, как к ней обращаться. Он помнил, что она Терезия Вильгельмина, но совершенно не понимал, как её правильно величать по батюшке на русский манер. Более того он не был уверен: она «Императорское Высочество» или просто «Высочество». Не дай бог ошибиться!

Скорее всего, всё-таки «Императорское», потому что принц — племянник деда, а значит, «Императорское Высочество», а значит и супруга его высочество «Императорское».

Саша подошёл и поклонился принцу.

— Пётр Георгиевич, могу я просить вас уделить мне несколько минут для разговора?

И вежливо поклонился Терезии Вильгельмине.

— Ваше Императорское Высочество…

Судя по благосклонной улыбке известной фурии, не ошибся.

— Конечно, — кивнул принц.

И Саша начал горячо рассказывать о Земмельвесе, его методе и приезде в Россию, каждую минуту ожидая скептических замечаний принцессы Терезии.

Но она слушала благосклонно.

— Разрешите, я вам его представлю? — спросил Саша. — Дядя Костя только что представил его папа́.

— Хорошо, — кинул Пётр Георгиевич.

Саша увёл Земмельвейса у Дяди Кости с папа́ и представил Петру Георгиевичу и Терезии.

— Прошу меня простить, но мне надо вернуться к моей пациентке, — взмолился врач.

И светская публика его, наконец, отпустила.

— У меня есть ещё одна тема для разговора, Пётр Георгиевич, — сказал Саша. — Но это лучше наедине.

И почувствовал на себе острый взгляд принцессы Терезии.

— Да, возможно Её Императорскому Высочеству тоже будет интересно, — смирился Саша.

— Мы сейчас уезжаем, — сказал принц Ольденбургский, — поэтому не хочешь ли ты заехать к нам на чай?

— С огромным удовольствием! Только у папа́ отпрошусь.

Царь беседовал с дядей Костей. Рядом стоял Никса.

— Папа́, могу я поехать к Ольденбургским? — спросил Саша. — Они меня зовут на чай.

— Да, — рассеянно кивнул папа́, — поезжай!

— И Терезия Васильевна зовёт? — поинтересовался брат.

Ага! «Васильевна», значит!

— Да, — подтвердил Саша.

— Сочувствую, — усмехнулся Николай.

— Надеюсь уйти живым, — в тон ему ответил Саша.

Дача Ольденбургских была дальше от Питера, чем Стрельна, за Александрией и Петергофом, но всё равно рукой подать.

Дом стоял на пригорке и был куда меньше дворца Константина Николаевича. Двухэтажный, с полукруглым порталом с колоннадой. Парадный вход был обращён на север, к Финскому заливу. А вокруг дачи раскинулся ландшафтный парк.

На первом этаже навстречу родителям выбежали две девочки и бросились к папе.

Старшую Саша узнал сразу, несмотря на то, что она выросла и повзрослела со дня Рождения Никсы в позапрошлом году. Это была принцесса Екатерина Петровна Ольденбургская. Та самая нимфетка Тина, на которую он обратил внимание ещё в 1858-м.

Уже больше похожа на девушку, чем на ребёнка. И весьма симпатичную.

Интересно, она всё также влюблена в Никсу?

Второй девочке лет восемь. Очевидно, её младшая сестра — Тереза.

Саша знал, что у четы Ольденбургских есть и сыновья, но либо совершеннолетние, либо совсем маленькие. С гувернёрами, наверное.

Принцесса Терезия с явным отвращением смотрела на то, как её дочери вешаются на её мужа.

— Идите спать! — приказала она. — У нас будет взрослый разговор.

— Ну, почему же? — спросил Саша. — Может быть, барышням тоже будет интересно.

— Ты просил о беседе наедине, — напомнил Пётр Георгиевич.

— Она касается государственных дел, а не личных. Если вашим дочерям будет скучно, они всегда смогут уйти.

— Саша всего на год меня старше, — заметила Тина.

— Чуть больше, — возразил Пётр Георгиевич.

А Саша вспомнил из Шекспира: «Она совсем ребёнок, ей нет ещё четырнадцати лет».

— Хорошо, Тина, оставайся, — улыбнулся принц Ольденбургский.

— Но Тереза пойдёт спать! — отрезала его жена.

Младшая из сестёр надула губки, но послушалась.

И они остались втроём.

На западном фасаде была большая терраса на втором этаже, где и накрыли стол для чая.

Закатное солнце стояло почти на севере, но терраса была открыта и на север, так что на полу лежали длинные тени от стола и стульев.

Снизу доносился запах свежескошенной травы, со стола — аромат земляничного варенья.

— Пётр Георгиевич, как вы относитесь к идее высшего образования для женщин? — спросил Саша.

Принцесса Терезия посмотрела с интересом. Тина широко открыла глаза. Они у неё были голубые, почти синие, как у маленького Дмитрия.

В сочетании с тёмными волосами в этом было что-то Голливудское.

— Хорошо, — сказал принц.

— Да? — удивился Саша.

Он внутренне был готов к тяжёлой борьбе.

— Вы слышали о Наталье Корсини?

— Да, конечно, — кивнул Ольденбургский. — Это дочь архитектора Корсини, которая вольнослушательницей посещает лекции на юридическом факультете нашего университета.

— Она не одна, — сказал Саша. — Я знаком ещё с одной девушкой, которая хочет изучать правоведение. И, в общем, я обещал помочь. Но в университет ей рано, она ещё не окончила свой женский институт.

— Ты можешь назвать её имя?

— Нет. Пока нет. Она скрывает это от отца. Она тайно учит латынь, она тайно читает Чичерина. Назову, но только с её разрешения. И когда придёт время.

— Что за время?

— Пётр Георгиевич! Вы руководите училищем правоведения…

— Саша! Ну, что ты! Это невозможно! Это чисто мужское закрытое учебное заведение! Учащиеся спят вместе в больших дортуарах!

— В чём проблема сделать отдельную спальню для девочек? — поинтересовался Саша.

— Саш, это будет скандал на всю Россию! — возмутился принц. — Ты знаешь, что девицу Корсини Кавелин со Спасовичем провожают на лекции?

— Конечно, знаю, — кивнул Саша. — Но, по-моему, опасность преувеличена. Я недавно встречался в Петропавловской крепости с двумя студентами из Харькова. Они не показались мне людьми, с которыми опасно посадить барышню за одну парту.

— В Петропавловской крепости? — переспросила Тина.

— Да, — кивнул Саша. — Заговорщики, так называемые. На самом деле болтуны, вроде петрашевцев. Только менее серьёзные. А так — хорошие ребята. Узнав о планах освобождения крестьян, стали пить не за революцию, а за государя. Не устаю просить за них папа́.

— Девочки в училище правоведения? — усмехнулась принцесса Терезия. — Действительно, а почему нет?

— В конце концов, можно заставить дежурить на женской половине пару классных дам, — предложил Саша. — Если уж мы так боимся за нравственность воспитанниц. Я уж не говорю, что…

Он покосился на Тину, но всё-таки продолжил:

— … отсутствие женщин никак не исключает разврата.

Принц посмотрел с некоторым удивлением.

— Это неправда, Саш, — наконец, сказал он.

— Что неправда?

— Слухи, которые ходят. Не знал, что ты… эээ… настолько осведомлён.

Тина слушала, явно ничего не понимая. Терезия ухмылялась.

— До меня не доходили, — сказал Саша. — Извините, Пётр Георгиевич, если я вас задел. Просто знаю теоретически, что такое бывает.

— Откуда знаешь?

— Из диалога Платона «Пир».

— Да, греки, конечно…

— И римляне, — заметил Саша.

— Давай на «ты», всё-таки родственники, — предложил принц.

Саша оценил изящный уход со скользкой темы.

— Хорошо, — кивнул он.

И прикинул, что принц приходится ему двоюродным дядей.

— «Дядя Петер» будет нормально? — спросил он.

— Конечно.

— «Тётя Терезия»? — спросил Саша.

— Хорошо, — усмехнулась фурия.

И Саша предположил, что никакая она не фурия, а тайная феминистка.

— Я всё-таки считаю, что для женщин должны быть отдельные высшие учебные заведения, — сказал принц. — Например, высшие женские курсы.

— Есть опасность, что такое образование будет цениться ниже мужского, — заметил Саша. — Это, во-первых. Во-вторых, основать новое учебное заведение с нуля гораздо труднее, чем немного реформировать уже существующие.

Петр Георгиевич с сомнением покачал головой.

— В конце концов, можно открыть женскую школу права при Императорском училище правоведения, — предложил Саша. — Для меня это компромисс, но я готов идти на компромиссы.

— А ты подумал, куда пойдут твои барышни-правоведы, окончив училище? — спросил Пётр Георгиевич.

— Конечно, — сказал Саша. — Я понимаю, что к женщинам-судьям наше общество ещё не готово. Но надеюсь, что лет через двадцать-тридцать дорастёт. За это время наши выпускницы как раз наберутся опыта. Пока юридическими консультантами и адвокатами, ибо впереди судебная реформа.

— Кто же возьмёт женщину присяжным поверенным? — засомневался принц.

— Другие женщины, — сказал Саша. — Думаю, для многих из них комфортнее будет иметь адвокатом человека своего пола. Также, как врачом. А потом, если окажется, что это хороший адвокат — и все остальные.

— Саша! Но воспитанников Училища Правоведения водят в тюрьмы, и это часть учебной практики. Девушкам там не место!

— У нас нет каторжанок, дядя Петер?

— Но это другое!

— То есть на каторгу можно, а на лекцию — нельзя?