Царь нигилистов – 7

Глава 24

— Конечно, — с показным равнодушием ответил Саша. — Кто ещё мог заменить политическому преступнику Бекману Вологодскую губернию на Купянск?

Утром, когда все вещи были уже собраны, и Саша в сопровождении Гогеля собирался ехать в кадетский лагерь, к нему зашёл папа́.

Саша до сих пор делил одну комнату с Володькой, который отправлялся туда же со своим гувернёром Казнаковым.

Царь едва заметно кивнул Саше и обнял на прощание Володю.

— В добрый путь! Поезжайте!

Саша подхватил гитару и направился вслед за братом.

— А ты постой! — сказал царь.

И Саша вспомнил тот эпизод из «Семнадцати мгновений весны», где Мюллер говорит: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться».

— Что это ещё за «заочное образование»? — поинтересовался папа́, когда Володька с Казнаковым вышли.

Быстро! Может быть стоило обычной почтой посылать? Хотя и письма перлюстрировались и перлюстрируются, и никто этого не отменял.

Саша объяснил про обучение по переписке.

— То есть я их наказал, а ты собираешься дать им возможность учиться в университетах? — спросил царь.

— У нас в России совершенно неадекватное отношение к высшему образованию, — заметил Саша. — Образование — не привилегия, а государственная необходимость. Осуждённым я бы не то что не перекрывал к нему доступ, а амнистировал за успешную сдачу экзаменов.

— Это совершенно ни в какие ворота!

— Почему? У нас лишние образованные люди? Настолько, что мы можем ими разбрасываться? У нас шесть университетов на семьдесят миллионов человек, а в Пруссии, например, девять на восемнадцать. И всеобщее начальное образование.

— Мы не Пруссия, — заметил царь.

— Так надо тянуться, — возразил Саша. — Я же не предлагаю французскую революционную систему перенимать. Пруссия — тоже неплохой образец. По крайней мере, в области образования.

— Я никогда не слышал, чтобы в Пруссии кто-то учился заочно, — возразил папа́.

— Ну, должны же мы быть хоть в чём-то впереди! Кстати, не только осуждённым может понадобиться. И для провинциальных чиновников — социальный лифт. Сдал университетский экзамен — плюс одна ступень в Табели о рангах. А, может, и не одна.

— Давай, ты свои проекты будешь сначала мне подавать…

— Ну, какой это проект, папа́? Одна голая идея! Что мне тебя дёргать на полуфабрикат? А если университеты этого не примут? Я решил сначала прозондировать почву. Но, если нужно написать проект, я напишу. Только в лагере у меня не будет печатной машинки.

— После напишешь, — смирился царь. — Когда вернёшься.

— Хорошо, — кивнул Саша. — Обязательно. По поводу Бекмана…

— Что ещё?

— У него в приговоре ссылка с употреблением на службу в уездных городах с бдительным надзором…

— Надзор не сниму! — отрезал папа́.

— Совершенно не в этом дело, — сказал Саша. — Честно говоря, мне тяжело это тебе говорить. Дело в том, что служба мелким чиновником предполагает общение с людьми, а он может быть заразен.

— Вы это не доказали.

— Доказали на морских свинках. А когда на людях подтвердится, будет поздно что-то делать.

— Экзамены в университете тоже предполагают общение с профессорами.

— Это не скоро. Я что-нибудь придумаю. А на службу он выйдет сразу по приезде в Купянск.

— Хорошо. Будет на дому документы переписывать.

Саша не был уверен, что туберкулёз не передаётся через документы, но пока решил, что добился всего, что мог.

По дороге в лагерь он думал о том, что такому активному человеку, как Бекман, вряд ли понравится сидеть дома и переписывать документы. Но приходилось выбирать. Жизни уездных чиновников и их просителей явно были важнее душевного состояния Якова Николаевича.

В карете с Сашей ехал неизменный Гогель и телохранитель Егор Иванович Лаврентьев.

Саша не чувствовал себя особенным интровертом, но иногда и ему хотелось остаться одному.

— Ну, что вас дёрнули, Егор Иванович! — занудствовал он дорогой. — Сидели бы дома, пили бы чай. А то и водочку с огурчиком. Там пост будет кадетский у моей палатки.

— Кадетам вашим годков-то по скольку? — поинтересовался унтер.

— Есть и по восемнадцать, — заметил Саша.

— Всё равно ребятня необстрелянная, — возразил Лаврентьев. — Даром, что господа.

— Совершенно верно, — согласился Гогель. — Никакого боевого опыта.

— Между прочим, будущие офицеры, — сказал Саша.

— Будущие! — повторил Гогель.

На посту у палатки обнаружился прошлогодний знакомый кадет Фаленберг, который исполнял «Трубача» на финальной пирушке.

Он вытянулся во фрунт и салютовал ружьём.

— Господи! Федя! — воскликнул Саша. — Как же я рад!

Федя просиял.

— Дай обнять-то тебя! — попросил Саша. — Вырос-то как!

Сын декабриста отставил оружие и обнял Сашу свободной рукой.

— Господин кадет! — возмутился Гогель. — Вы на посту!

— Григорий Фёдорович! — вздохнул Саша. — Ну, ей богу! У меня теперь Лаврентьев есть. Это Федя Фаленберг.

— Первый ученик? — спросил Гогель.

— Так точно! — отрапортовал Федя. — Первый ученик второго общего класса.

И для Саши шёпотом прибавил:

— Мы с Лёшей Куропаткиным чуть не подрались, чтобы тут постоять.

— Я вам подерусь! — неопределённо пригрозил Саша.

— Ну, как подрались… — поправился Фаленберг. — Я его по математике обошёл.

— По математике — это можно, — признал Саша. — Ну, удачной службы!

И пожал Фаленбергу руку.

Лавреньев занял пост у входа по другую сторону от кадета.

— Вы их не расхолаживайте, — посоветовал Гогель, когда они вошли в палатку.

— Если они готовы подраться за пост у моей палатки, я тут, как у Христа за пазухой, — заметил Саша. — А Федя — исключительно отважный парень, в случае чего собой закроет, я его с прошлого года знаю.

В палатке уже расположились Володька с Казнаковым.

Строевой подготовкой мучили дважды в день. Но можно было и поохотиться на мишени (Сашу расстраивало только отсутствие жестяных баночек, на которые охотиться интереснее), и пофехтовать на эспадронах, и посидеть у костра, и пошляться по ночному лесу.

Кажется, два года военных наук пошли впрок. В том смысле, что ружейные приёмы он уже знал и даже мог с горем пополам снять топографическую карту.

28 июня Константин Николаевич уплывал в Финляндию, так что Саша с Володей поехали с ним прощаться, и в лагерной службе образовался небольшой перерыв.

— Твои студенты уже в пути туда, куда предписано, — сказал по дороге папа́. — Бекман в — Купянск.

— Когда их увезли?

— Двадцать четвёртого. Так что в равелине пусто. Можешь идти слушать Штрауса.

— Прямо сегодня?

— Нет, после возвращения из лагеря.

Прощаясь, дядя Костя сказал:

— Ты знаешь, я попросил моего секретаря Головнина проверить твой рассказ о Резанове.

— И?

— Всё подтвердилось. Даже Кончита существовала. И замуж так и не вышла, а стала монахиней.

— О чём речь? — спросил царь?

— О Резанове, основателе Российско-Американской компании, — объяснил Константин Николаевич. — Сашка знал про него всё, что мы с трудом нашли в архивах: детали путешествия, обстоятельства смерти и даже планы жениться на дочке коменданта Сан-Франциско.

— Я не удивлён, — хмыкнул царь. — Устал удивляться.

Финальная кадетская пирушка была с вином. Володька участвовал. Судя по отсутствию энтузиазма по отношению к напитку Диониса, Саша сделал вывод, что питейный опыт у братика отсутствует или пренебрежимо мал.

— Вам не скажешь, так вы и не послушаетесь, — заметил Саша, усаживаясь на бревно и принимая бокал. — Как я вас отмажу?

— Здесь болтунов нет, — заверил Фаленберг.

— Болтунов нет, не сомневаюсь. А запах?

— К утру выветрится.

— Ну, ок. Соперника-то твоего представишь, Лёшу Куропаткина?

— Мал ещё, — солидно возразил Федя. — Ему двенадцать только исполнилось. Нечего ему здесь делать.

— И он тебя едва не обошёл? Молодец! Представь на следующий год.

— «Трубач»? — попросил Фаленберг, когда с мясом, картошкой в мундире и Фетяской было покончено.

— Дорогие мои! — сказал Саша. — На мне висит несколько человек. Мне-то пофиг: на гауптвахте, наконец, пророков дочитаю. А для них может плохо кончится.

— А что за люди? — поинтересовался другой прошлогодний знакомый Лёня Соболев.

И Саша рассказал о деле Харьковских студентов, и про то, как он навещал в Петропавловке Муравского и Бекмана.

Кадеты затаили дыхание.

— Наслышаны, — сказал Фаленберг.

И тихо добавил:

— «Колокол» писал.

— Угу! — усмехнулся Саша. — Перепечатал из «Таймс», что русские опять приняли за заговор какой-нибудь литературный клуб.

— Разве не так? — насупился Федя.

— Именно так, — согласился Саша. — Более того, принимать за заговоры литературные клубы — наша давняя традиция.

И он рассказал о деле Петрашевцев. И о возвращении Петрашевского.

Федя определённо знал это имя.

— А письмо Белинского к Гоголю действительно такое преступное? — поинтересовался Лёня.

— Ядовитое, конечно, — согласился Саша. — Но я не буду его цитировать. По причине, указанной выше. Наверняка в списках ходит.

— Оно было опубликовано, — сказал Федя. — В «Полярной звезде» пять лет назад.

Саша прикинул, что пять лет назад Фаленбергу было лет девять, и он никак не мог интересоваться такими вещами. Значит папа, бывший мятежник, просветил. И конечно показал пять профилей повешенных на обложке. И объяснил, кто это.

— Во-от, — кивнул Саша. — Федя знает, где искать.

Фаленберг усмехнулся.

— Так что «Трубача» Федя споёт, — сказал Саша. — У него очень хорошо получается. А я выхлопотал для Бекмана Купянск вместо Вологодской области. У него открылась чахотка, так что нельзя ему на Север. И я добился возвращения Петрашевского в Петербург, и не хочу, чтобы папа́ вернул его с полдороги. Но у меня есть кое-что новое.

— Тогда, может быть, вы и начнёте, Ваше Императорское Высочество? — спросил Фаленберг.

— Хорошо.

И Саша взял гитару.

Ему всегда нравилась «Баллада» Щербакова.

И он подстроил гитару и начал петь:

'Известно стало, что вблизи от города, в лесах,

бунтовщики, мятежники

имеют наглость жечь костры, валяться на траве

и замышлять недоброе…'

Он допел до конца, про то, как «бунтовщиков» окружили и заставили сдаться. И как все с готовностью сдались:

'Кто плачет, кто кричит, что рад правительству служить

хоть палачом, хоть пытчиком.

Кто выкуп выплатить сулит, кто — выдать вожаков.

Ну, ни стыда, ни гордости.

И лишь один сдаётся так, что всем бы перенять,

сдаётся так, как следует.

Лежит, мерзавец, на траве и, глядя в небеса,

свистит мотив бессмысленный…'

И Саша спел о том, как последнего «смутьяна» закалывает копьём лично лирический герой. А потом не может вспомнить тот мотив.

Саша сомневался в том, что местной публике зайдёт столь авангардный текст со столь ломаным стихотворным размером.

Но перед ним жарко горел костёр, и из леса пахло травами, в которых можно при желании поваляться и посвистеть какой-нибудь мотив.

— Восхитительно! — сказал Фаленберг. — Только очень печально.

— Не без этого, — признал Саша. — Очень срезонировало с материалами дел, которые папа́ мне великодушно дал почитать. Знали бы вы, как меня всё это бесит!

— Не вас одного, — заметил Федя.

— Как бы нашу пирушку тоже не приняли за заговор, — проговорил Саша.

— «Трубач» не отменяется?

— Ну, давай!

Затихли последние аккорды. Подул утренний ветер. Небо стало светлее, и силуэты сосен показались провалами во тьму.

Кадеты начали расходиться.

Саша с Володей шли вместе по лесной тропинке, когда услышали позади шаги.

Саша остановился и обернулся.

Вдали был виден высокий силуэт.

— Кто по нашу душу?

Человек подошёл, и Саша узнал Лаврентьева.

— Нам ждать доноса? — резко спросил Саша.

— Приказ был, чтобы волос не упал, — сказал старый солдат. — И чтобы не спёрли ничего, и чтобы не случилось какой беды: пожара там, зверя, реки, болота. А больше никакого приказа не было.

— Давно за нами следите, Егор Иванович?

— Да я, признаться, заметил, как около полуночи палатка шелохнулась. И пошёл за вами.

— Понятно, — усмехнулся Саша. — Дело своё знаете.

— Да где уж не знать!

— Много запомнили из наших разговоров? — спросил Саша.

— Да кто ж их поймёт разговоры-то ваши дворянские!

— Да? — удивился Саша. — Вроде, ничего сложного.

Солдат пожал плечами.

— Ладно! — смирился Саша. — Гувернёрам только нашим не говорите ничего.

— Генералам не скажу, — пообещал телохранитель.

На почётном посту у палатки стоял Коля Богаевский, организатор прошлогодней вечеринки.

— Проснулись, — одними губами шепнул он.

Этого следовало ожидать. В прошлом году пронесло, в позапрошлом — почти пронесло. Но сколько можно искушать фортуну!

Саша открыл полог и ступил судьбе навстречу.

Лаврентьев занял пост у входа.

Внутри горела свеча, и гувернёры сидели на кроватях.

Саша поспешил захватить инициативу.

— Ничего криминального, — сказал он. — Сидели у костра, пекли картошку. Мне нельзя проститься с друзьями перед возвращением в Петергоф? Князь и должен иногда пировать со своей дружиной. Что не так?

— То, что вы разрешения не спрашивали, — сказал Гогель.

— Зачем вас лишний раз беспокоить? — поинтересовался Саша. — Вы и так от нас устали. Посидеть у костра с гитарой мы можем совершенно самостоятельно.

— Курили? — поинтересовался Казнаков.

— Ну, что вы, Николай Геннадьевич! По-моему, вся империя уже знает, что я не выношу запаха табачного дыма.

— Я не о вас, Александр Александрович, — сказал Казнаков. — Владимир Александрович?

Володька энергично помотал головой.

— Про вино не спрашиваю, — заметил Казнаков. — Что тут спрашивать!

— В минимальным количествах, — сказал Саша. — Когда мы отмечали вручение мне Святого Владимира, и то было больше. Так что никто не пьян.

— Государю вынуждены будем сказать, — вздохнул Гогель.

— Это ваша обязанность, — кивнул Саша.

В Петергофе папа́ встречал у кареты.

Обнял и сказал:

— Пойдём!

И потащил ко входу так решительно, что гувернёры не успели вставить слово.

«Ну, напишут», — подумал Саша.

Они поднялись на второй этаж Фермерского дворца, и папа́ распахнул дверь в комнату, где Саша раньше не был.

— Твоё! — сказал царь. — Ты же давно хотел.

Комната имела следы свежего ремонта, но синими шторами обладала. Саша распахнул окно. Из июльского парка пахло свежескошенной травой, цветущей липой и далёким морем.

— Здорово! — сказал Саша.

— В Царском селе твои покои отделают к осени.

— Супер!

Обстановка состояла из большого письменного стола, секретера, кожаного кресла, небольшого дивана и стульев (синих, конечно). А также книжных шкафов. Пока пустых.

— Это твой кабинет, — сказал папа́.

— Это не всё?

— Конечно.

И царь повел его дальше, через высокие белые двери.

— Спальня, — прокомментировал он.

Главным объектом здесь была клятая солдатская раскладушка, но это была отдельная — блин — квартира! Грех жаловаться!

Да и к раскладушке попривык за два года.

Возле неё стоял чемодан, очевидно с его вещами, привезёнными из Царского села.

И Саша повис на шее у отца, который был уже не то, чтобы сильно выше.

— Ты, конечно, достоин большего, — сказал папа́. — Но пока так.

— Да, ладно! — улыбнулся Саша. — Гостей можно и в кабинете принимать. Письменный стол отодвину, куплю чайный столик. В Зимнем же как-то обхожусь.

Стены казались несколько голыми, но Саша был благодарен Мама́, которая не стала завешивать стены нелюбимой сыном классикой.

Скоро ожидалось возвращение бабиньки из Парижа, и Саша рассчитывал на пополнение коллекции импрессионистов. Хотя они ещё начинающие, конечно.

Впрочем, на импрессионистах свет клином не сошёлся. В Лондоне вроде бы как раз сейчас прерафаэлиты творят. Жаль, что нельзя припахать Герцена к закупкам. Ну, советовал же Вольтер Екатерине Алексеевне покупать Рембранта.

Папа́ повернулся спиной к окну и оперся руками на подоконник.

— Саша, вчера пришла телеграмма из Иркутска…