Царь нигилистов – 7

Глава 27

Гримму Зиновьев отводил место учителя немецкого при младших великих князьях и полезного и приятного собеседника.

С сохранением жалованья.

«Прежде чем кончить, — писал Зиновьев, — осмелюсь снова представить Вашему Величеству, что ни система Титова, построенная сверху вниз, как говорит Гримм, ни система самого Гримма, построенная снизу вверх, не имели никаких обязательных или видимых последствий и рассеялись в воздухе, будучи не чем иным, как пустыми словами».

— По поводу систем Титова и Гримма Николай Васильевич совершенно прав, — прокомментировал Саша. — Взятый с потолка симулякр в духе эпохи Просвещения.

— «Симулякр»? — переспросила мама́.

Саша задумался, как объяснить этот постмодернистским термин, который сам понимал скорее интуитивно.

— Симуляция, — сказал он, — изображение того, чего нет и никогда не было, копия несуществующего, форма без содержания, тень тени, знак, за которым ничего нет. Ну, почему, собственно, Гримм так выделяет музыку? Чем это лучше живописи и литературы? Я лучше играю на рояле, Никса лучше рисует. И что? Чем одно лучше другого? По-моему, исключительно дело вкуса.

'Единственный след, оставленный, к несчастью, системой Гримма, — продолжал Зиновьев, — тот, что пятнадцатилетний юноша не знает истории своего отечества.

Александр Александрович при его необыкновенном уме, необычайной для его возраста зрелости и самостоятельности, прекрасно понял, что так не должно быть. И сам нашёл преподавателя истории, но, к сожалению, им оказался бывший политический преступник Костомаров, что неудивительно, учитывая юношеский радикализм вашего сына.

Я не стал это пресекать, поскольку профессор Костомаров пользуется заслуженной славой блестящего лектора, получил прощение Его Императорского Величества и допущен до преподавания в Санкт-Петербургском университете. А главное потому, что лучше такая история России, чем никакой'.

— Костомарова я не политическим взглядам выбирал, — заметил Саша. — Тем более, что идея всеславянской федерации мне совсем не близка. Но это один из выдающихся русских историков. Я видел его книги в будущем. Так что ближайшие 150 лет они переживут. И что мне особенно нравится — это история людей, а не закономерностей и процессов. Я понимаю важность последних, но начинать, мне кажется, нужно именно с такой, человеческой, истории.

— А Соловьёв? — спросила мама́. — Ты видел его книги в твоих снах?

— Да, конечно. Многотомное собрание сочинений. Я вовсе не оспариваю выбор Строганова. Просто Костомаров увлекательнее. Но, может быть, я и до Соловьёва со временем дорасту. Можно мне пока ходить на лекции Костомарова?

— Да-а, я не возражаю.

— А пригласить его ко мне учителем истории?

— Для этого нужно посоветоваться с твоим отцом.

— Ты ему скажи, что это поднимет престиж династии. Не один я понимаю, кто такой Костомаров.

— Хорошо, — улыбнулась мама́. — А что ты думаешь о Зиновьеве?

— В нём нет того интеллектуального блеска, который есть в Строганове, — сказал Саша. — Хотя со Строгановым мы тоже не единомышленники, он для меня слишком консервативен.

— Для тебя все слишком консервативны, кроме Герцена, — заметила мама́.

— Герцен — социалист, — возразил Саша, — Более того, сторонник общины! Так что тоже не вполне то, что мне нужно, хотя назначить его инспектором наших с Володей учебных классов — очень интересная идея.

— Не надейся! — усмехнулась мама́.

— Мне Чичерин ближе по взглядам. Почему не он?

— Его ещё никто не предлагал.

— Так я предлагаю.

— Ты не говорил про Зиновьева, — заметила мама́.

— Для меня он слишком военный, слишком формалист, слишком человек деда. Он меньше принадлежит прошлой эпохе, чем хочет казаться, но больше, чем мне бы хотелось. Я не считаю, что застёгиваться на все пуговицы так уж важно для любви к Отечеству. Любовь к Отечеству вообще не в этом. В общем, мне с ним душно. Так что я не расстроюсь, если его отстранят от нашего с Володей воспитания.

— А кем его заменить? Кроме Чичерина и Герцена?

— Есть, конечно, Достоевский, но я не хочу отвлекать его от литературного творчества.

— Хорошо, что не Петрашевский, — заметила мама́.

— Петрашевского я не предлагаю по двум причинам, — объяснил Саша. — Во-первых, малореалистично. Во-вторых, мы пока лично не знакомы. Может быть, при личной встрече выяснится, что мы не подходим друг другу по характеру.

— А не политических преступников ты не рассматриваешь? Ну, кроме Чичерина?

— Политический преступник в России — это некоторая гарантия того, что человек честный, искренний и отважный. Мне такие люди нравятся. Хотя, конечно, всякое бывает. Вот с полковником Пестелем мы бы вряд ли сошлись.

Саша на минуту задумался.

— Мама́, а почему не Строганов? Программу для Никсы он уже составил, преподавателей пригласил, так что вполне может заняться нами. Только я бы хотел иметь голос при составлении программы. Я боюсь даже не излишнего консерватизма, а излишний гуманитарщины. Хотя какой-нибудь курс по истории искусства мне бы был интересен.

— Я с ним посоветуюсь, — пообещала мама́.

— Кстати Жуковский руководил образованием не только папа́, но и его младших братьев, — заметил Саша.

В среду Саша получил письмо от Некрасова, к коему прилагалась корректура «Милисенты».

Оперативно, однако!

'Ваше Императорское Высочество! — писал классик. — Сможете поторопиться с корректурой?

Мы хотим успеть до конца сезона в Павловске, пока публика ещё носит на руках маэстро, цветочницы дают букетам имена его вальсов, а барышни переписывает от руки ваш романс «Ищу тебя» и под аплодисменты гостей исполняют его на каждой Павловской даче. А госпожа цензура ещё не опомнилась и не ворвалась с ножницами прямо на воксал.

Попробуем втиснуть вашу повесть в сентябрьскую книжку «Современника».

Преданный Вам Некрасов Н. А.

p.s. Извините за дерзость, не хотите ли вы публиковать ваши произведения только у нас, в «Современнике»? Я понимаю, что размер гонорара для вас не столь важен, но это журнал, где печатался Пушкин, а теперь ваше имя будет стоять рядом с именем Тургенева'.

'Любезнейший Николай Алексеевич! — отвечал Саша.

Понимаю вашу спешку. Воспользоваться рекламным эффектом от «музыки» очень разумно с точки зрения бизнеса. Это должно поднять подписку. Корректуру постараюсь вычитать за пару дней.

Главное, чтобы очередной номер журнала успел пройти цензуру. Никуда ведь не деться от неё! Даст Бог хоть к октябрю прорвёмся. В крайнем случае попытаюсь отбить «Милисенту» при помощи папа́, но я тоже не всесилен.

У меня остались иллюстрации будущего великого русского художника Ивана Николаевича Крамского, которые он делал для моей запрещённой книги «Мир через 150 лет».

Они замечательные! Можно их будет вставить в журнал?

Для будущего академика живописи гонорар как раз очень важен, поскольку сейчас он вынужден подрабатывать ретушёром.

Зато лет через 10–15, когда он прославится, вы сможете переиздать книжку «Современника» и продать с большой выгодой. Или издать мою повесть отдельно с его иллюстрациями, если «Современник» будет под запретом.

По поводу эксклюзива. Это не дерзость, это лесть. И я всегда рад помочь прогрессивному «Современнику». Однако, как в народе говорят: «Не клади все яйца в одну корзину». Да и «Морской сборник», который меня начал печатать первым, обижать нехорошо.

И наша с Чичериным совместная статья об истории крестьянской общины скоро выйдет в «Экономическом указателе». Я был бы не против отдать её в «Современник», но вряд ли она вам подойдёт.

Всегда ваш преданный почитатель Вел. кн. Александр Александрович'.

И сел за корректуру. Но закончить к вечеру не успел, ибо получил прелюбопытную записку.

Передал её лично Митька.

О встрече просил знакомый по переписке граф Леон Соллогуб. Саша о нём почти ничего не знал, кроме того, что он друг Иоганна Штрауса.

— Да, конечно, — сказал Саша. — Он где-то недалеко?

— У ворот парка, — отчитался Митька.

— Может зайти прямо сейчас?

И посмотрел на присутствовавшего при разговоре неизменного Гогеля.

— Могу я пригласить графа Соллогуба?

— Камергера двора Его Величества? — спросил Гогель.

Саша не знал, что он камергер.

— Видимо, да… — проговорил Саша. — Если только это тот Соллогуб…

— У него был брат — секретарь посольства в Вене, но он умер несколько лет назад. А он сам стал автором описания коронации государя, вашего отца.

— Вы знакомы?

— Да, конечно. Буду рад его видеть.

Примерно полчаса спустя в комнату вошёл офицер лет сорока, то есть чуть старше своего австрийского друга.

— Соллогуб Лев Иванович, — представился офицер.

А Саша краем глаза заметил замешательство Гогеля. Значит, всё-таки не тот Соллогуб.

Гость был в форме Лейб-гвардии Преображенского полка. То есть тёмном мундире с красным лацканом впереди, шитом золотом воротником-стойкой, золотыми пуговицами и эполетами.

Саша встал и пожал ему руку.

— Безмерно рад, наконец, познакомиться лично, Лев Иванович!

— Не сочтите за дерзость, но я прошу о разговоре наедине.

Саша вопросительно посмотрел на Гогеля.

— Вы не родственник писателя, камергера графа Владимира Александровича Соллогуба? — поинтересовался гувернёр.

— Это мой кузен, — сказал гость.

— Хорошо, — согласился Гогель, — говорите!

И вышел из комнаты.

Саша уже догадывался о чём будет разговор.

— Чаю? — спросил он гостя.

— Если можно.

— Решились значит Иван Иванович с Ольгой Васильевной? — поинтересовался Саша, когда Гогель ушёл.

— Вы просто мысли читаете!

— Что тут ваши мысли читать! — усмехнулся Саша. — Друг герра Иоганна приходит ко мне и просит о разговоре наедине. Причём оказывается офицером Преображенского полка. А невест у нас крадут обычно в сговоре с друзьями-офицерами.

— Маэстро ещё не вполне решился…

— Это в его характере, — тихо сказал Саша. — В разведку я бы с ним не пошёл, а на концерт — легко. Рождественского я вам сейчас не дам, он в Либаве с моим братом.

— У нас уже есть поп, — улыбнулся офицер.

— Ну, и слава Богу. Согласился бы он вряд ли, а спалиться бы мы могли.

— Спалиться?

— Выдать себя.

— Вы на нашей стороне?

— Ну, разумеется. Это, конечно, не вполне законно, но есть закон и есть право. И последнее важнее. Мне кажется у совершеннолетних граждан должно быть право решать свою судьбу без вмешательства родителей. Вы хотите понять, какие будут санкции?

— Сейчас середина сезона…

— Конечно. Что касается папа́, его позицию по вашему делу можно кратко выразить фразой: «Не до вас». У него действительно есть дела посерьёзнее. Мы с Никсой за наше сватовство отделались выговором, даже не очень строгим. Евдокия Акимовна больше месяца молчит, что уже невежливо с её стороны, но совершенно понятно: отказать не может, а соглашаться не хочет. Для папа́ — это не очень приятная ситуация, поскольку выглядит неуважением к императорской фамилии, так что думаю, он будет скорее доволен, если ваше предприятие закончится успешно, но публично, для вида, какое-нибудь символическое наказание наложит.

— Для маэстро оно может оказаться не символическим, — заметил граф.

— Я понял. Да, высылка в Вену на вторую половину сезона весьма вероятна. Деньги, потеряет, конечно. Но, наверняка, его и где-нибудь в Шёнбрунне с руками оторвут. А Рождественскими балами уже будет дирижировать в Петербурге. У него в контракте с Царскосельской железной дорогой какая-то неустойка прописана?

— Я точно не знаю, но думаю, да. Маэстро считает, что лучше отложить на осень.

— Не стоит, — сказал Саша. — Я не знаю, что будет осенью. Им могут вообще перекрыть переписку.

— Я тоже так думаю. Тем более, что всё готово.

— Отлично! Не спрашиваю, сколько вас там в заговоре. Относительно санкций для вас. Отвечаю на вопрос, который вы не задали. Здесь надо смотреть по прецеденту. Вспоминается история графа Ферзена и девицы Строгановой. Виновника сослали служить под Гельсингфорс, а сообщников разжаловали из гвардии в армию. Через два года всех простили. Но то был дед. Папа́ значительно мягче. Переживёте полгода в армии вместо гвардии?

— Конечно, — усмехнулся гость.

Митька, наконец принёс самовар и гору пирожков.

Саша сам налил гостю чаю. Запахло дымком и вареньем.

— И когда папа́ будет решать, что с вами делать, я бы напирал на то, что вы защищали честь императорской семьи от непатриотичных Смирнитских, проигнорировавших сватовство великих князей. Я точно буду на это напирать. В результате папа́ просто обязан растрогаться и прослезиться.

Граф улыбнулся одними глазами и отпил чаю.

— Я серьёзно, — сказал Саша. — У папа́ до сих пор в кабинете бюст Жуковского стоит. А Василий Андреевич был романтик. Ольга Васильевна согласна отправиться в ссылку с любимым в дикие Венские леса на пару месяцев?

— Там несколько теплее, чем в Финляндии.

— Да, к вопросу о Финляндии. До конца недели оттуда должен вернуться дядя Костя. Я бы на вашем месте подождал его возвращения. Он, конечно, человек умеренный, и не решится конфликтовать с братом по мелочам, но на нашей стороне будет точно.

— А вдовствующая императрица? — спросил граф. — Она всегда покровительствовала Иоганну.

— Бабиньку ждём из Парижа в конце июля. Думаю, не стоит так тянуть. Зато потом можно будет броситься в ножки на предмет снижения сроков. А я со своей стороны лишний раз сыграю «К Элизе». А может быть, даже Шопена. Хотя для меня это некоторый героизм.

— Если Иоганн на это пойдёт…

— Приводит аргумент с бабинькой, да?

Соллогуб кивнул.

— Мне кажется оптимально бы было до осени скрывать факт венчания, — сказал Саша. — Если получится. И обнародовать после конца сезона. Для маэстро с точки зрения финансовой — самый лучший вариант. Ваш деревенский поп-взяточник насколько умеет держать язык за зубами?

— Мы ему поможем.

— О! Надеюсь, без пролития крови?

— Ну, что вы! Деньги тоже неплохо помогают в этих делах.

— В крайнем случае, я готов поучаствовать финансово. Да, ещё относительно позиции папа́. Я говорил с ним о доме в Павловске для маэстро и о дворянстве. Против дома он не возражает. Проблема только в тяжёлом состоянии бюджета. Но, думаю, за пару лет выправится. С дворянством сложнее. Давать его за заслуги по управлению оркестром для папа́ пока слишком авангардная идея. Но я что-нибудь придумаю.

Вернулся Гогель.

Саша пожал графу руку на прощание и добавил:

— Удачи!

— Я понял, что это за Соллогуб, — сказал гувернёр, когда гость ушёл. — Граф Леон Соллогуб, друг капельмейстера Штрауса.

— Да, — кивнул Саша.

— Он вам что-то передал от этого австрийца, Ваше Императорское Высочество?

— Если и передал, вы же понимаете, что это не моя тайна, Григорий Фёдорович. И я нисколько не сомневаюсь, что вы, как человек чести, не будете спрашивать дальше. И говорить не будете, даже, если о чём-то догадались.

Вечером Саша доделал корректуру «Милисенты» и послал Некрасову.

Константин Николаевич вернулся из Финляндии в субботу 9 июля в 2 часа ночи. Утром работал, потом поехал в Петергоф к брату.

В тот же день пришли ужасные вести из Сирии о резне христиан. Началось с ареста исламских подростков, которые рисовали кресты на улицах и оскорбляли жителей христианских кварталов.

Участие в погроме приняли около тысячи мусульман, и тысячи христиан были убиты. Османские власти ничего не предпринимали, местные жители поддерживали.

Турецкие солдаты и исламские лидеры принимали участие в грабежах и убийствах.

Несколько монастырей и более десятка церквей были разрушены, тысячи домов христиан сожжены. В Дамаске разграблены консульства европейских держав, в том числе российское.

Причиной резни называли либеральные реформы властей, почти уравнявшие в правах религиозные меньшинства с мусульманами. Что исламское большинство расценило как оскорбление.

Россия не могла остаться в стороне, и император приказал «Гангуту» и «Муромцу» идти в Бейрут.

Саша был полностью на стороне либеральных реформаторов, жертв и государя.

В кои-то веки Отечество было на стороне Света, заодно с Европой!

А вечером в Павловске должен был состояться бал-маскарад. И несмотря ни на что отменять его не собирались.