Царь нигилистов – 7

Глава 25

— Нашли золото на твоей Ваче.

— Хорошее месторождение? — поинтересовался Саша.

— Геологи говорят, что за столетие всё не перемыть.

— Я могу попросить что-то для себя?

— Проси!

— Старообрядцы, — сказал Саша. — Надо открыть алтари и разрешить им служить литургию.

— Это для себя?

— Разумеется. Свобода вероисповедания отвратит их от финансирования революции, и это снизит вероятность расстрела моих внуков и твоих правнуков в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге.

Папа́ слегка побледнел.

— Ты даже место знаешь…

— Конечно. А я не говорил раньше?

— Не-ет…

— Оно не столь важно, — пожал плечами Саша.

— Честно говоря, золото Вачи придаёт дополнительный вес твоим предсказаниям, — заметил царь.

— Так как?

— И ещё раскольники дают деньги на твои проекты.

— Ты не знаешь, что это за проекты, папа́? — поинтересовался Саша. — Или донесли?

— Донесли, — без обиняков подтвердил царь.

— Меня удивляет только одно: что ж так поздно!

— Так или иначе, твои хлопоты вызывают неудовольствие части общества.

Саша даже знал, что это за часть общества с толстыми животами, длинными космами и гнусавыми голосами: «жеребячье сословие». Да, есть отдельные достойные представители, но в общем и целом прекрасно описано в письме Белинского к Гоголю как «гнусное русское духовенство». И их церковь: «опора кнута и угодница деспотизма».

— Мне кажется, что наша Православная церковь не обладает самостоятельной субъектностью, — осторожно заметил Саша.

— Что ты имеешь в виду?

— У неё нет своей воли, поскольку она полностью зависит от государства.

— Не совсем так, — сказал царь. — По крайней мере, есть вера в народе.

— Религиозность русского народа не стоит слишком переоценивать. Белинский считает, что это суеверный, но глубоко атеистический народ.

— Нашёл, кому верить! Всё-таки мне стоило давать тебе материалы дела Петрашевского и его приятелей.

— Письмо Белинского я знал раньше. В двадцатом веке его будут проходить в школе.

— После того как расстреляют моих правнуков?

— Да. Но это не значит, что оно лживо.

— Тогда зачем открывать раскольничьи алтари, если русский народ состоит из атеистов?

— Беда у нас официальным православием, поскольку оно навязано сверху и полностью зависимо от властей. А сектанты могут быть даже очень религиозны. Как пишет Белинский: «Религиозность проявилась у нас только в раскольничьих сектах, противоположных по духу массе народа».

— Ты что его наизусть знаешь?

— Письмо? Частично.

Ну, да! В школе учил.

— Попробуем провести через Государственный Совет, — пообещал папа́.

— Почему то, что было запечатано Секретным комитетом, надо открывать Государственным Советом?

— Потому что это слишком больной вопрос.

— Ну, хорошо, — вздохнул Саша. — Государственный Совет летом собирается?

— Государственный Совет собирается тогда, когда я его собираю.

— Отлично! Когда ждать внесение на обсуждение вопроса об открытии алтарей?

— Посмотрим. Через месяц-два.

Саша вздохнул.

— Так что для себя? — поинтересовался царь.

— Если на мои проекты будет выделено некоторое финансирование из золота Вачи, это даст моим политическим оппонентам меньше поводов обвинять меня в том, что я беру взятки у староверов.

— Будет. На что конкретно?

— Лаборатории Андреева и Склифосовского: исследование туберкулёза и свойств пенициллина. Лаборатория Энгельгардта: выделение чистого пенициллина, исследование анилиновых красителей как возможных антисептиков и основы для противотуберкулёзных лекарств, выделение средства для местной анестезии из листьев коки.

— Тебе раскольничьих денег не хватает?

— Хватает. На кустарный этап развития. Но я хочу объединить лаборатории Андреева и Энгельгардта в Научно-исследовательский институт Молекулярной биологии.

— Чего? — опешил царь.

— Молекулярной биологии. Но можно и как-то попроще назвать: «Фармацевтики», например. Или «Биохимии». И сделать филиал в Москве под руководством Склифосовского. А для этого нужно здание в Петербурге и здание в Москве.

— Мда… — сказал царь. — Это всё?

— Разумеется, нет, — признался Саша. — Есть же второе направление исследований, результаты которого ты, думаю, уже оценил. Я хочу основать ещё Научно-исследовательский институт Электротехники под руководством Якоби: радиосвязь, радиовещание, телевидение (если хочешь)… ну ты читал.

— Неплохо бы… — проговорил папа́.

— И здание под электростанцию. Борис Семёнович уже близко к этому подошёл.

— Золото ещё добыть надо, — заметил царь.

— Так и я телевидения завтра не обещаю.

— А институт атомного оружия ты не хочешь основать?

— Не-а, — усмехнулся Саша. — Нам ещё до этого, как до неба. Что я буду тебе зря обещать? Ты бы ещё сказал: «Институт космических исследований».

— По-моему, это менее необходимая вещь, — усмехнулся папа́.

— Зато примерно в такой же степени осуществимая. А вот общежития для студентов можно построить уже сейчас. Для Московского уже есть проект. И купеческие деньги. Но и в Питере не помешает.

— Помню, — сказал папа́. — «Студенты — хворост революции».

— Именно. И хворост должен гореть в камине, а не посреди комнаты. Да, ещё: дом для Штрауса в Павловске и дворянство.

Папа́ посмотрел куда-то вверх.

— Так с чего начнём? Что самое важное?

— Старообрядческие алтари.

Утром пришло очередное письмо от Некрасова.

'Ваше Императорское Высочество!

«Повесть от Милисенте» крайне любопытна. Мне она напомнила «Путешествие Гулливера» Джонатана Свифта. Только там герой попадает в разные удивительные страны, но не в будущее.

О будущем так, словно это настоящее, по-моему, ещё никто не писал. Вы открыли новый жанр!

С Джонатаном Свифтом вас роднит и ваша сатира, хотя она, пожалуй, мягче, чем у автора приключений Гулливера.

Король Перидора, который всё запрещает, — это очень мило. Главное, чтобы цензура пропустила.

Однако, я не могу обойтись без замечаний.

Ваша сказка иногда читается так, словно написана на иностранном языке.

Благодаря вашему изобретению, мы уже знаем, что такое телефон. Но это же прибор со слуховой трубкой.

Вы объяснили в сноске, что мобильный телефон можно носить с собой, но как на нём можно посмотреть карту?

«Евро» — это общеевропейские деньги? Но в Британии остались фунты? Можете это объяснить подробнее? И вообще про единую Европу, которую возглавляет женщина.

Можете написать подробнее о телевидении? Экран телевизора — это вроде картины, которая висит на стене, но изображение движется?

И что такое ноутбук. Что такое «искусственный интеллект» интуитивно понятно. А вот, что такое нейросеть — совсем нет.

Можете пояснить?

И лучше не сносками, а в тексте. Возможно стоит это сделать как предысторию описываемых событий. Например, герой вспоминает, как он читал об истории нейросетей.

Надеюсь мои советы не слишком вас обременили?

Ваш Н. А. Некрасов'.

Так что часов до шести вечера Саша переделывал «Повесть». В результате текст разбух процентов на тридцать. Ибо чтобы объяснить, что такое нейросеть, пришлось сначала растолковать, что такое компьютер.

А когда он объяснял, как на мобильном телефоне посмотреть карту, как-то сами собой приплелись навигаторы и потянули за собой спутники. Так что пришлось ещё объяснять, что такое спутник связи и излагать как начали их запускать. И потом запустили собаку, а после — человека.

В результате «Повесть о Милисенте» пересказывала из запрещённого «Мира через 150 лет» довольно весомый кусок. Только что без атомной бомбы.

Саша перепечатал текст на машинке. Потом написал сопроводительное письмо Некрасову.

'Любезнейший Николай Алексеевич!

Как начинающий сочинитель, я могу только благодарить вас за советы. В новой версии моей «Повести» я старался им следовать максимально.

Сатиры могу добавить. Честно говоря, руки чешутся.

Или не стоит лишний раз тыкать госпожу цензуру острой палкой?'

Дописал, отправил.

И чуть не опоздал на Штрауса.

Так что не успел ни обрести программку, ни взглянуть на афишу.

Был тёплый летний вечер. Шумел в нетерпении Павловский музыкальный вокзал.

Пахло розами и хвоей из парка, паровозной гарью с дороги и табаком из ресторана.

Солнце клонилось к закату, но светило сквозь вершины деревьев, зажигая «имперку» на шпиле и бросая длинные лучи на траву, клумбы и фонтан.

Саша шёл к эстраде между рядов деревянных лавок, занятых публикой. В шаге позади: Гогель и Лаврентьев.

Посетители напоминали зефир, посыпанный маком: белые кринолины дам и чёрные фраки кавалеров.

Дам было радикально больше.

Зрители с шумом вставали ему навстречу. Он приветствовал лёгким кивком головы.

Мужчины кланялись, дамы приседали в реверансах.

По службе встают или от счастья? Потому, что он — представитель императорской фамилии или потому что сам чего-то стоит?

Аплодисментов не было, значит, просто следование протоколу.

«А ты уж избалован аплодисментами, Александр Александрович?» — спросил он себя.

Чем ближе к сцене, тем тише вела себя публика: стихали разговоры и замолкали смешки. А запах косметики и духов становился тоньше.

Он опустился на место в первом ряду. Справа и слева расположились генерал и унтер.

На сцене заметил фортепьяно. Интересно оно всегда тут стоит или специально поставлено по какому-то случаю?

Наконец, на сцену вышел маэстро со скрипкой в одной руке и смычком в другой.

И вот тогда грохнули аплодисменты.

Саша улыбнулся Иоганну и тоже от души похлопал. Тот поклонился, обвёл глазами зал, приставил скрипку к подбородку, поднял смычок и взмахнул им вместо дирижёрской палочки.

И оркестр грянул: «Всегда быть рядом не могут люди».

Полсотни музыкантов, полный набор скрипок, альты, арфа, флейты с кларнетами, валторны. И фортепьяно.

Контрабасы и виолончели присутствовали. Может быть, их и не было, когда несколько лет назад в оркестре играл дядя Костя, но с тех пор, говорят, маэстро добавил и инструментов, и музыкантов.

Вообще, в симфоническом оркестре виолончели должны быть.

Штраус играл на скрипке и вёл за собой оркестр.

Было любопытно как маэстро обойдётся без электрогитары и синтезатора, но звучало здорово.

Вибрафон успешно заменял тамбурин с бубенчиками.

Саша думал, что Иоганн ограничится музыкой, но на первый план вышла женщина в диадеме, платье синего бархата с широкими рукавами и золотым поясом, завязанном на животе и спускающимся до пола.

Не Смирнитская, конечно. Но было смешно надеяться, что консервативные родители позволят дочери выступать на сцене.

Для принцессы Милисенты актриса была, пожалуй, полновата, зато пела хорошо поставленным сопрано. Даже более хрустальным, чем у Татьяны Анциферовой, которая исполняла эту партию в фильме «31 июня».

Из Мариинки что ли?

Хотя император с императрицей регулярно таскали детей в театр, Саша в актрисах не разбирался. Ну, оперная дива и оперная дива. Круто же!

Затихли последние аккорды «Ищу тебя». Публика встала и взорвалась овациями, на сцену полетели цветы от восхищённых дам. Маэстро улыбался и кланялся во все стороны, не выпуская ни скрипки, ни смычка.

Потом звучала танцевальная классика: вальсы, польки, кадрили, мазурки.

И это было шоу!

Маэстро одновременно играл на скрипке, дирижировал оркестром и приплясывал в такт не хуже эстрадных исполнителей будущего. Точнее лучше. Ибо с большим вкусом.

Солнце опустилось за горизонт, небо окрасилось оранжевым и карминным. Вспыхнули жёлтые фонари.

И к публике снова вышла обладательница сопрано.

Штраус поднял скрипку, и зазвучала знакомая музыка.

«В одних садах цветёт миндаль…» — запела оперная дива.

И вступил оркестр.

Давно Саша не слышал Щербакова в такой крутой аранжировке.

Интересно, что там на афише написано? Надо будет на обратном пути посмотреть.

Тем временем по периметру крыши и вокруг окон в такт музыке один за другим зажигали круглые белые светильники.

Так что к последним аккордам весь вокзал сиял огнями.

Полноценной светомузыки пока не получилось, но маэстро явно проникся идеей.

Пока публика аплодировала «Балагану», Саша шепнул Гогелю:

— Григорий Фёдорович! После такого я просто обязан зайти за кулисы и поблагодарить маэстро. Могу я презентовать ему что-то из подарочного фонда?

— Думаю, да, — кивнул гувернёр.

— Только не банальные золотые часы. Что-нибудь поприличнее. Ну, там мой миниатюрный портрет, усыпанный бриллиантами…

Гогель оставил Сашу на попечение телохранителя и ушёл на задние ряды.

Судя по тому, как быстро он вернулся, генерал дал поручение кому-то из слуг, оставшихся у кареты.

Что-то подсказывало Саше, что это не всё. Должно быть что-то нетривиальное в финале.

Солнце давно село, но небо на западе не гасло, храня оттенки лимонного и голубого.

Зазвучал вальс «Прощание с Петербургом». А после него — снова знакомая мелодия. Началось с фортепьяно. Потом повела скрипка Иоганна. И, наконец, подхватили остальные.

Оркестр играл «К Элизе».

После концерта Штраус подошёл к пианисту, вывел его к публике, и оба поклонились.

Внешность второго музыканта показалась Саше смутно знакомой. Где-то он уже видел эту коренастую фигуру, пышные чёрные волосы и широкое лицо с плотно сжатыми губами и тяжёлой челюстью. Рядом с изящным австрийцем виртуоз фортепьяно напоминал Азазелло рядом с Коровьевым.

Зрители аплодировали, не отпуская оркестр. Играли на бис. Потом ещё раз.

Потом кто-то из зала крикнул «Милисента», и Саша предположил, что текст уже ходит в списках. Потом попросили повторить «Балаган».

Артистов вызывали пока не стало совсем темно, и небо не приобрело цвет синего стекла.

Из боковой залы вокзала, ближе к буфету послышалось хлопанье пробок шампанского и звон бокалов.

Близилась полночь.

Саша некоторое время колебался, идти ли сначала посмотреть на афишу, или сначала к маэстро.

Но прибыл фельдъегерь с подарком. Саша открыл синюю сафьяновую коробочку с золотым вензелем на крышечке: две переплетённые буквы «А».

Внутри действительно был его портрет в обрамлении мелких бриллиантов, но написанный года два назад, очевидно, до болезни. Узнать было можно. Поднапрягшись.

Штраус занимал несколько комнат на втором этаже вокзала, прямо над сценой. Туда уже выстроилась очередь дам с корзинами цветов.

Саша хотел было скромненько пристроиться в хвост, но Гогель решительно зашагал наверх. Дамы расступались и приседали в реверансах.

Открыл слуга.

Гостиная Штрауса была полностью заставлена цветами и благоухала розами. Сам хозяин встал навстречу. Колоритный пианист тоже был здесь и поднялся вслед за ним.

Саша преподнёс коробочку и пожал руку музыканту.

— Герр Штраус, спасибо вам огромное за сегодняшний концерт! Это было великолепно!

Австриец поблагодарил.

— Я говорил с отцом и о доме в Павловске и о дворянстве, — сказал Саша. — Здесь, конечно, удобно, но семейному человеку, мне кажется, нужен дом. Не мешают сочинению музыки паровозные гудки?

Маэстро улыбнулся и пожал плечами.

— Нет, Ваше Императорское Высочество! Мелодии льются из меня, как вода из крана. Несмотря ни на что.

— Отлично! По поводу остального. Папа́ пока не дал согласия, но и не отказал. Так что надежда есть. Представите вашего коллегу?

— Это Антон Рубинштейн, — сказал Штраус.

Помирились, значит? А то, вроде, Смирнитскую не поделили?

— Боже мой! — воскликнул Саша. — Сам Рубинштейн играл сегодня маленькую багатель Бетховена, которую я уже второй год тут пропагандирую!

И протянул руку Рубинштейну.

Великий пианист руку пожал, погрузив её в свою широкую лапу с короткими пальцами, такую нехарактерную для фортепьянного виртуоза, но кажется несколько смешался и посмотрел куда-то в сторону. Саша проследил за его взглядом. Там на стене висела афиша сегодняшнего концерта.

Она была черной-белой. В верхней части — арфа, увитая розами. Под ней надпись: «Царскосельская железная дорога». Ниже: «Павловский воксалъ». Ещё ниже — маленький чёрный паровозик с дымом из трубы и вагончиками. Потом крупно: «Оркестр господина капельмейстера Ивана Страуса». «Партия фортепьяно: Антон Рубинштейн». «Полная газовая иллюминация».

И, наконец: «Программа».

Любезнейшие читатели!

Это была последняя плановая прода.

За мной ещё четыре бонусных: за 100 наград, 150 наград, 300 и 400 лайков.

До пятой бонусной проды осталось 4 награды.

Бонусные проды будут выкладываться по тому же расписанию, что и плановые. Или немного быстрее.

Первая бонусная прода в понедельник 23.02.2026 в 2:15.