Царь нигилистов – 7

Глава 13

'Ваше Императорское Высочество! — писал Штраус.

Я приблизительно понимаю, что написала об истории Ольгина мать.

Но между мной и Мари Френкель практически ничего не было и ни я, ни моя семья никогда не признавали её той, что предназначена для меня.

Меня познакомили с ней в Москве, мы гуляли несколько раз наедине, и вот однажды, едва я переступил порог их дома, её отец Самуил Френкель бросился ко мне с распростёртыми объятиями и объявил гостям о нашей помолвке. А я счёл невежливым публично опровергнуть его слова и заявил господину Френкелю, что мне нужно дождаться благословения матери.

Матушка моя посокрушалась, но написала, что жениться необходимо, чтобы соблюсти приличия.

Я просил позволения на брак у вашего отца и получил согласие. Всё было готово, а мне ничего не оставалось, кроме как умолять о помощи нашего посла в России графа Сечени, которому я посвятил несколько музыкальных произведений.

Граф добился моего ареста по запросу Австрии и экстрадиции в Вену.

Согласитесь, Ваше Высочество, что в этой истории нет моей вины, другие люди сбили меня с толку, а я сам решил, что обязан заключить вынужденный брак, чтобы исполнить волю моей матери.

Относительно моего происхождения — правда. Но в католичество перешёл ещё мой прадед Иоганн Михаэль Штраус из Буды, в прошлом веке.

Преданный вам Иоганн Штраус'.

'Ваше Императорское Высочество! — писал Лев Соллогуб. — Иоганн, конечно, не лишён недостатков. Он недостаточно решителен, и ему трудно отказывать людям.

Белёвский купец Самуил Френкель вознамерился женить его на своей дочери Марии, которая была влюблена в маэстро. И придумал для этого не самую честную интригу, публично объявив о помолвке.

Иоганн сначала написал своей матери, надеясь, что она не даст ему благословения. Но она ответила, что он должен жениться.

Потом он написал вашему отцу и попросил разрешения на брак, в надежде, что государь откажет, но Его Императорское Величество согласился.

Так что Иоганну пришлось прибегнуть к помощи австрийского посла. Австрийцы объявили его важным государственным преступником, а наши жандармы арестовали по австрийскому запросу, и он был выдан Австрии и экстрадирован в Вену.

Но никакой он не преступник.

Во время волнений 1848-го он был на стороне восставших, играл «Марсельезу» и написал несколько революционных маршей и вальсов. Но это и всё.

После окончания смуты он был привлечён к суду, но, в конце концов, оправдан.

Его участие в политике в 1856-м, когда произошла история с Френкель, есть чистая фантазия'.

Последним пришло письмо от Ольги.

«Да, я знаю про эту историю, — писала Смирнитская, — я упрекала его за неё, но он смог оправдаться. Жан, к сожалению, не обладает сильным характером и подвержен влиянию, как я уже писала, но иногда умеет справляться с последствиями собственной нерешительности».

Что ж, будем работать с возражениями клиента.

И Саша сел за ответ. Писать решил по-русски.

'Любезнейшая Евдокия Акимовна!

Я действительно не знал об истории с несостоявшимся браком Штрауса с Марией Френкель. Это моё упущение.

Теперь знаю. Я попросил изложить её три независимых источника. И теперь, надеюсь, составил об этом достаточно объективное представление.

Штраус тут, скорее жертва мошенничества, чем циничный совратитель. Он был желанным зятем для Самуила Френкеля и женихом для его дочери, так что отец семейства применил не самые честные методы, чтобы заставить Штрауса жениться.

Да, слабость характера Иоганна, конечно, сыграла роль. Он не решился отказать сам и надеялся сначала на спасение от матери, потом ждал отказа от моего отца, но все оставили ему нежеланную свободу выбора.

Обратиться при данных обстоятельствах за помощью к послу — это весьма остроумный ход, который свидетельствует о том, что он всё-таки способен добиваться своего и действовать самостоятельно, если нет другого выхода.

Такому человеку нужна рядом сильная женщина, способная говорить «нет» за него.

Я посмотрел вчера на вашу дочь. Конечно, первое впечатление обманчиво, но мне кажется, что она справится.

Ещё больше меня обнадёживает то, что у неё столь сильная и отважная мать, решившаяся писать без разрешения члену императорской фамилии и высказывать взгляды, которые ему вряд ли понравятся.

Для такой женщины должно быть очевидным, что слабость характера мужа не есть недостаток. Иначе семейная жизнь превратится в вечную борьбу за власть, что не соответствует моим представлениям о счастье.

Мой дед смог привлечь в Россию Ленца и Якоби, и это один из лучших его даров своей Родине. К сожалению, недооценённый.

Я хочу продолжить эту славную традицию.

У меня есть проект по привлечению в Россию талантливых людей. Идея одобрена папа́. Список уже частично готов.

Я не знаю, сколько там дворян и сколько представителей той национальности, которую вы столь не любите. Не проверял, это не было для меня критерием.

Зато все зарабатывают на хлеб своим трудом.

Иоганн Штраус там на первом месте. Не по значимости, а потому, что он уже в России, и есть то, что его связывает с нашей страной, кроме огромных окладов за выступления.

Мы должны показать миру, что талантливым людям у нас хорошо, комфортно, свободно, сытно, что их здесь будут холить, лелеять и закрывать глаза на такие мелочи, как происхождение.

Это дело государственное, и я бы не хотел, чтобы мой проект потерпел крах в самом начале.

Что касается жизни на заработки, у вас странный взгляд на вещи. Нашему миру предстоят тяжёлые социальные потрясения. В Европе это уже началось, в России начнётся позже, но будет куда разрушительнее.

Когда свидетельство о собственности становится бумажкой в архиве, интересной только историкам, когда вы теряете родину, положение в обществе и социальный статус, когда вы меняете свои бриллианты на кусок хлеба — только дело в руках может спасти. И нет ничего надёжнее.

И тогда мальчик из «вечно странствующего народа» берёт свою скрипочку, на которой его научили играть мудрые родители, знающие как непрочно всё в этом мире, идёт на площадь, поднимает смычок, ведёт по струнам и знает, что не умрёт с голоду.

Состояние можно промотать, а можно приобрести своим трудом, и как бы вам на склоне лет не позавидовать состоянию герра Штрауса.

Я конечно буду добиваться того, чтобы всякому человеку из моего списка при переезде в Россию дарили особняк, мне кажется — это будет неплохим стимулом, но, право слово, мастерство всё равно надёжнее.

Что касается народа, именуемого вами столь изысканно.

Штраус не вполне к нему принадлежит, ибо крещение принял ещё его прадед в 18 веке.

К святым апостолам вы также относитесь? Они же все из «вечно странствующего народа», и их предки не принимали крещения, только они сами, под угрозой гонений и несмотря ни на что.

Я представил к себе, как к пращуру моему Петру Великому приходят и говорят:

— Вице-канцлер-то твой, Пётр Шафиров из вечно странствующего народа.

Я посмотрел на себя в зеркало, пытаясь найти сходство с Великим Государем. И знаете: нашёл. Выражение лица.

Пётр Алексеевич, возможно, поверил наветам, потому что вором должен быть потомок евреев, а не чистокровный русский Александр Данилович Меньшиков, которому Шафиров пытался помешать отнимать земли у казаков города Почепа.

И, если Пётр и был в плену стереотипов, я не повторю его ошибку.

Так что человек, для которого я прошу руки вашей дочери, совсем не так плох. Вы войдёте в историю, Евдокия Акимовна, но не благодаря вашему состоянию, дворянству по мужу и наследству, полученному от отца, а только благодаря любви Иоганна Штрауса к Ольге Смирнитской.

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Евдокия Смирнитская тянула с ответом, и Саша решил, что у него есть другие дела, кроме устройства брака Штрауса.

Всё равно золото на Ваче ещё не нашли.

Следующую неделю он употребил на работу в Архиве Правительствующего Сената с Чичериным, что давно планировал.

— Давайте начнём с межевых инструкций, которые вы упоминаете в вашей статье, — предложил Саша, когда они сели за стол в помещении архива.

Сенатский архив находился в полуподвале, так что света не хватало, несмотря на дневное время и пришлось зажечь свечи.

— Вы очень обтекаемо про них, — заметил Саша, — но явно намекаете на некие зияющие высоты.

— «Зияющие»? — переспросил Чичерин.

— Именно, я не оговорился. Высоты порою именно что зияют.

— Не так уж обтекаемо, — заметил Борис Николаевич. — Кстати, они изданы.

— Угу! — вздохнул Саша. — Можно было в библиотеке взять, а не тащиться в архив.

— Здесь оригиналы, — возразил Чичерин. — Это по-своему интересно.

«Архивный юноша» принёс обе межевые инструкции 1754 и 1766 годов.

Обе довольно толстые, больше сотни страниц точно.

— Что ж, давайте полюбуемся на подписи наших великих императриц, — предложил Саша и открыл документы на последних страницах.

Елизавета Петровна подписывалась «Елисавет». Точнее хорошо читалось только «Елиса», написанное не слишком аккуратными полупечатными буквами, а потом смутно угадывалось «Петровна», но было неразборчиво. Зато по поводу почерка Саша мог больше не комплексовать.

Зато Екатерина Алексеевна подписывалась великолепно, почти как папа́.

— Никогда не держал в руках оригиналы, — заметил Чичерин. — Спасибо вам за этот визит, Александр Александрович.

Саша кивнул и открыл первую страницу инструкции Елисавет Петровны.

Текст восемнадцатого века. Не разбитый на абзацы, хотя и разделённый на статьи. И на том спасибо. Хоть оглавление есть.

Кроме датировок от Рождества Христова, встречаются даты от Сотворения Мира. И понимай, как хочешь. Хотя можно догадаться, конечно, что 1727 — это несколько позже, чем 7157 -й.

И написано так витиевато, что нужно по несколько раз перечитывать каждый кусок, чтобы понять смысл.

Саша сдался минут через 15.

— Борис Николаевич, где здесь суть?

— Посмотрите сначала главу 4, Александр Александрович.

— Про распределение земель по числу душ?

— Да.

— То есть всем поровну?

— Именно, — кивнул Чичерин, — правда, если есть споры.

— Понятно, — усмехнулся Саша. — Всё отнять и поделить. Под благовидным предлогом, чтобы споров не было. А споры будут всегда, потому что беднякам выгодно к своим участкам прирезать земли более успешных соседей, а потому они будут инициировать споры на пустом месте.

— Не совсем так, — мягко возразил Чичерин. — Сохранились деревни с раздельным владением землёй, где нет переделов, но это не воля правительства, а договорённость внутри общины. В Малороссии до сих пор везде так. Каждый крестьянин, который приобрёл землю, становится казаком, и владеет землёю сам, и наследуют именно его участок его потомки.

— Понятно, — кинул Саша. — До царя далеко.

— Можно и так сказать, — улыбнулся учёный, — распределение земли между членами общины там существует только у некоторых помещичьих крестьян, по воле помещика. И крестьян казённых, по воле государства.

Дошли до главы шестой. Распределение лесов. Тоже по числу душ, тоже всем поровну.

Глава 23. Про однодворцев. Земли отмежёвывать только к слободам, сёлам и деревням, в одну окружную межу. А внутри делить им землю «по пропорции».

— То есть опять поровну? — переспросил Саша. — По числу душ?

— По 30 десятин на двор.

— Но однодворцы — это же обедневшие дворяне! — удивился Саша. — Их тоже загнали в общину?

— Не все они бывшие дворяне, — заметил Чичерин, — а в остальном вы правы. Не только загнали в общину, но и запретили земли продавать, сдавать внаём и закладывать. А купчие такие считать недействительными. Это, правда, старый указ, ещё 1727 года, Елизавета Петровна даже немного смягчила правила. Если земли у однодворцев меньше, чем по 30 десятин на двор — то возвращать проданное безденежно, а если есть излишки, то их можно оставлять за покупателями.

— То есть, что мы имеем в итоге? — резюмировал Саша. — Межевая инструкция Елисавет Петровны образца 1754 года частную собственность на крестьянские земли полностью отменяет. Их нельзя ни продавать, ни закладывать: ни крестьянам, ни посторонним лицам — никому. Их нельзя сдавать в аренду и отчуждать по суду. Я правильно понял, Борис Николаевич?

— Остаётся право пользования, — заметил профессор.

— Без права распоряжения — это не собственность, — возразил Саша. — Более того, право наследования тоже отменяется. Земля умерших не переходит к их наследникам, а записывается за селением. Чем это не национализация земли?

— Земли государственных крестьян и считались казёнными, — заметил Чичерин.

— Но были отдельные собственники, а теперь их не стало. Право монарха не есть право собственника, это право взимать налоги, утверждать законы и творить суд.

— Это верно, — кивнул Чичерин.

— А всё, что крестьяне захватили и распахали сверх того, что числится за ними по писцовым книгам, надо безденежно вернуть в казну, — подытожил Саша.

— Там есть исключения. Но, в общем, да.

— Я лучше думал об основательнице Московского университета, — заметил Саша. — Елисавет наша Петровна, часом с Томмазо Кампанеллой не переписывалась? Или с Томасом Мором?

— Они не дожили, — усмехнулся Чичерин.

— Может, читала. «Город Солнца» там… «Утопия».

— Вряд ли, — возразил Чичерин. — Это, скорее не она, а её Сенат. И заботились они не о социальной справедливости, а собираемости налогов.

— Так социалисты всегда именно об этом и заботятся. Кроме самых наивных.

— Странно встретить столь радикального анти-социалиста в вашем поколении, — заметил профессор. — Ваши сверстники мечтают именно о социальной справедливости.

— Я испорчен математическим образованием, Борис Николаевич, — парировал Саша. — Остроградский читает мне матан… то есть математический анализ по Вейерштрассу. Очень приучает к логическому мышлению. А социализм с логикой не дружит.

— Герцен окончил физико-математический факультет Московского университета, но это не помешало его социализму, — заметил Чичерин.

— Не панацея, значит, — усмехнулся Саша. — А может учился плохо. Недаром же в конце концов оставил математику и стал журналистом.

— Хорошо он учился, — возразил Чичерин. — Но есть люди, для которых любовь к человечеству отменяет логику.

— Вот-вот, — усмехнулся Саша.

И понял, что отныне и вовек будет величать про себя Елизавету Петровну исключительно «Елизавета Колхозница».

Перешли к межевой инструкции 1766 года.

Читать её было несколько легче, логики и структуры больше, однако суть не изменилась.

Рачительная немка София Фредерика Ангальт-Цербстская (ну, или её Сенат) писала, что не только всех поровну надо наделять землёй, а не более 15 десятин на душу мужеска пола. А если получается меньше — то прирезать, а если больше — то отрезать. Чтобы, значит, никому не обидно было.

Десятина — это, вроде, гектар, не сотка. И 15 десятин — это несколько больше, чем 15 соток. Но сам подход! Кроме желанной в советское время дачной нормы, у Саши это число прочно ассоциировалась с 15 квадратными метрами на брата в советской квартире. То, что меньше пяти метров, считалось дефицитом площади, а то, что больше — площадью лишней. Можно отрезать.

Черносошным крестьянам, правда, всего по восемь десятин. Черносошные — это лично свободные, в основном в Сибири на Русском Севере. Ну, конечно. Если у тебя свобода есть, хоть какая-то, зачем тебе ещё и земля?

— Справляетесь? — участливо поинтересовался Чичерин.

— Да, — кивнул Саша, — здесь понятнее.

В инструкции Екатерины самозахватчикам, распахавшим казённые пустыри, выходило послабление. Можно было поднятую целину себе выкупить. Но за три цены. Если конечно захвачено было до всемилостивейшей 1766 года инструкции, а вот ежели после — то только вернуть в казну, в полном составе, безденежно и без разговоров.

И конечно, все крестьянские земли отмерялись только на селение, никаких вам единоличников. Никакого наследования, никакого заклада, никакой аренды, никакой купли-продажи.

Даже странно, что премудрая немка не додумалась до трудодней.

— Екатерина Алексеевна точно с Вольтером переписывалась? — поинтересовался Саша. — Не с Сен-Симоном?