Царь нигилистов – 7

Глава 3

— Да, моя, — признался Саша.

— То есть вы предложили фотографировать политических узников?

— Я предложил фотографировать каторжников, — сказал Саша.

И рассказал о разговоре с Достоевским и своих благих намерениях.

— Но я понимал, что первым использует Третье Отделение, — продолжил он. — Потому что наиболее прогрессивные идеи всегда первыми берут на вооружение спецслужбы.

Последние слово Саша произнёс на «нижегородском», поскольку французское словосочетание «services secrets» казалось не вполне адекватным.

— Спецслужбы? — переспросил Бекман.

— Разведка, контрразведка, службы охраны глав государств, — пояснил Саша тоже по-русски.

Собеседник слегка задумался над «контрразведкой», но, кажется, понял.

— Но это же не причина отказываться от прогресса! — резюмировал Саша на языке галлов. — Если у народа есть гражданские права и свободы — все эти фото — вообще ничто. Против оппозиции, если она легальна, их вообще никак не использовать. Против террористов — да. Но, надеюсь, это не входит в ваши планы.

— И никогда не входило, — насупился собеседник. — Между тем, у народа не столь прекрасно с правами и свободами.

— Увы, да! — кивнул Саша. — Но уже горазда лучше, чем при дедушке. И я дальше работаю в этом направлении.

Бекман улыбнулся скептически.

— Да, не всегда успешно, — покаялся Саша. — Но работаю. Я знаю про ночные допросы. Смотрится всё вот это вместе… я бы сказал… Под покровом ночи, с завязанными глазами, на ночной перекрёстный допрос, без защитников.

— Именно так, — беспощадно подтвердил собеседник.

— Это практика доживает последние годы, — сказал Саша. — Она навсегда уйдёт из нашей жизни и, надеюсь, никогда больше не вернётся.

Видимо, узник почувствовал неуверенность в последней фразе и бросил на Сашу насмешливый взгляд.

— Я читал ваше дело, Яков Николаевич, — продолжил Саша.

— И?

— Впечатляет. Рассказ про аэролит прекрасен. Правда, не вполне справедлив. Деятель греческой революции Катакази вряд ли этого заслуживает.

— Деятель греческой революции?

— Не знали?

— Не знал.

— Был «Апостолом» тайной организации Филики Этерия и участвовал в подготовке заговора, в результате которого короля Оттона заставили подписать Конституцию, — объяснил Саша.

И добавил подробностей от Строганова. В том числе историю несостоявшегося расстрела.

— За что вы его так?

— Пасквиль писал Николай Раевский, — сказал Бекман. — Это было до того, как мы объединились с «Пасквильным комитетом».

— И как это объяснял покойный?

— Катакази принимал участие в переговорах, которые закончились Восточной войной, — заметил Бекман.

— В качестве консультанта, видимо, — предположил Саша. — Решение точно принимал не он.

— Пасквиль был написан в марте 1856-го, тогда в Париже шли другие переговоры, которые окончились позорным миром.

— Теперь понятно, — кинул Саша. — Неважно кто, главное, что назначен властью, которая проиграла войну. Вы бы и на лорда Байрона сочинили пасквиль, если бы его назначили попечителем?

— Лорд Байрон несколько известнее Катакози, — заметил Бекман. — И с тех пор многое изменилось.

Принесли нарезанный ломтиками лимон на деревянной тарелке и чай, солдат разлил его по оловянным кружкам, и его аромат смешался с запахом лимона и шоколада.

— Это касается блестящей идеи придушить нас всех, когда соберёмся вместе? — поинтересовался Саша.

— Это был частный разговор, — возразил Бекман. — Общество никогда не принимало подобных решений.

— А все ваши соратники как один говорят, что поставили на голосование, проверили кворум, посчитали поднятые руки и получили большинство.

— Я никогда этого не поддерживал.

— У нас только частный разговор, — заметил Саша. — Я и ваше дело обсуждал с отцом в ходе частного разговора. Что касается повести об аэролите, пародии на Манифест, афиши спектакля, всю разрушительность которого, вы, думаю, не понимаете — это всё словоблудие, я с вами в этом совершенно согласен. И явно не тянет на пребывание в этом богоспасаемом месте. Меня вообще бесят все эти статьи об оскорблении власти. Власть на то и дана, чтобы вешать на нее всех собак. И, если ты идёшь во власть готовься к обвешиваю этими милыми животными, ибо ты монополизируешь ответственность.

— Приятно слышать, — улыбнулся собеседник и отпил чай.

— Что касается планов нас придушить, я цитировал папа́ то место из «Дигест», где про фальшивомонетчиков, которые отказались доводить дело до конца.

— Вы читали «Дигесты»?

— Не все и не полностью, но юриспруденция — одно из моих увлечений, наряду с физикой и медициной. К сожалению, позиция моего отца по вашему делу отличается от моей. Я обращал его внимание на то, что данная цитата относится к тем, кто начал чеканить монету, а не к тем, кто планировал её чеканить. Планы вообще неподсудны. А для него важнее упомянутое там раскаяние. Каяться в планах довольно странно, каяться надо в действиях.

— Планов тоже не было.

— Хорошо. Была болтовня о планах. Не ваша? Так в вашем присутствии. Невольно вспоминается чтение письма Белинского в клубе Петрашевского, которое, к сожалению, плохо кончилось. Сейчас времена не те, в том смысле, что расстрела не будет. Но папа́ не понимает, что вашего пребывания здесь довольно, чтобы дискредитировать династию и отвратить от нас людей, прогрессивных и сочувствующих изменениям, которые нам так нужны — и люди, и изменения.

— А ваша позиция по делу какова?

— Моя позиция очень проста: я считаю, что вам здесь делать нечего. Я просил отца вас простить, поскольку формальный состав преступления, в соответствии с «Уложением» деда в ваших действиях присутствует, поэтому оправдать вас будет не вполне по закону.

— И что государь?

— Я не нашёл у него понимания.

Бекман отвёл взгляд.

— Но мой отец не скала в пустыне, не каменный сфинкс и не стальная колонна, — продолжил Саша. — Он иногда передумывает. И довольно эмоционален. Далеко не такой упёртый логик, как я. Так что здесь важны не факты, а ваше к ним отношение. Мне не нравится идея призывать кого-то каяться, особенно делать вид, что кается. Да и не верю я в покаяние под сводами крепости. Но, с другой стороны, добавить к показаниям ваших товарищей уже нечего. А вам помочь может.

Собеседник опустил глаза и отпил чаю.

— Насколько для вас принципиальна республика? — спросил Саша.

— Не принципиальна. Я был сторонником конституционной монархии, но сейчас думаю, что и в рамках самодержавия можно многое сделать. Если во главе государства стоит человек прогрессивных взглядов.

— Даже так? Вы мне Бакунина напоминаете. Я его письмо читал, где он ратовал за просвещённую диктатуру. И предлагал моему деду роль диктатора. Но дед не внял. А отец по характеру не диктатор. Яков Николаевич, я сейчас потихоньку собираю команду. Ничего хорошего предложить не могу. Только много муторной, тяжёлой и изматывающей работы. И не ради чинов, вилл и яхт, а, чтобы превратить эту страну в конфетку. И ищу людей, которые в ответ на это мерзкое предложение радостно и с горящими глазами скажут: «Дайте два!»

Юристы мне тоже будут нужны. Я бы вас был рад видеть в числе моих людей. Отбить вас постараюсь по максимуму. Что вы об этом думаете?

— Мне кажется, я уже был в вашей команде, когда организовывал воскресные школы и возглавил студенческий совет, так что «дайте два».

— Засчитываю как согласие?

— Да.

— Только сразу предупреждаю, что революция не входит в мои планы. Действовать будем в рамках системы, пока система позволит.

От зимней спячки Россия просыпается примерно к марту. В декабре-январе народ празднует и мёрзнет, а потом февральские метели, а потом Масленица, а потом — Великий пост. И вот примерно к Пасхе, самое ранее за месяц до неё, начинается движуха.

Так что март 1860 выдался переполненным событиями до отказа. И большая часть пришлась на конец, как раз на последние 10 дней перед Пасхой.

Во-первых, напечатали акции «Санкт-Петербургской телефонной компании» и открыли на них подписку. Две штуки Саша подарил Жуковской. Скорее из благодарности, чем питая некие надежды.

Во-вторых, начали ремонт в помещении будущей телефонной станции, ибо казна сразу выкупила десять процентов, несмотря на «банковый» кризис. Саша очень надеялся, что это не всё, и госпакет пополнится.

В-третьих, Путилов выдал партию печатных машинок, и дядя Костя сразу взял десять штук для морского ведомства, при котором возникли курсы быстрой печати для младших морских офицеров. Саша даже ездил к ним показывать класс и учить правильно ставить пальцы. Не прошло и года.

В-четвёртых, пришли ответы от московских купцов по поводу лаборатории анилиновых красителей. Больше всех обещали Морозовы: 10 тысяч рублей. Писал, правда, не Савва Васильевич, а Тимофей Саввич. Девяностолетний основатель династии совсем отошёл от дел.

С Гучковыми было ещё хуже. Оказывается, Ефим Фёдорович умер ещё осенью, и отвечал его сын Иван Ефимович. Писал, что в связи с обрушившимся на них горем, много не дадут, но пять тысяч вложат. И тысячу пообещал осторожный Солдатенков.

Саша ответил, поблагодарил, написал, что не пожалеют, посочувствовал Гучковым.

Ещё в начале марта обе Сашины лаборатории: и Питерская, и Московская, подтвердили антибактериальные свойства фуксина. А к двадцатому числу Энгельгард с Соколовым синтезировали первую партию для больниц и аптек. Сразу отправили несколько пузырьков Пирогову.

Бекман дополнительные показания дал, но не такие откровенные, как мечталось папа́. «Да, разговор об убийстве царской семьи был, он при этом, к сожалению, присутствовал, но никогда не разделял, а донести на товарищей никак не мог из соображений чести, и доносить было, в общем, не на что».

Да, отбить его будет непросто.

Зато Саша получил личную благодарность от Некрасова за подписку на «Современник». Ну, ещё один человек, которого, возможно, придётся отбивать.

В этом же марте были опубликованы статьи Склифосовского о туберкулёзной палочке, как в России, так и в не самых крутых европейских изданиях. Что говорило о том, что Европа просыпается примерно в то же время.

И статья Менделеева о выводе уравнения, связывающего давление газа и средний квадрат скорости молекул, с законом Авогадро, ссылкой на исследование гениального итальянца, экспериментальным доказательством сего закона и утверждением о том, что из выведенного уравнения все известные газовые законы (от Бойля-Мариотта до Клапейрона) прекрасно следуют.

И Саша понял, что до уравнения состояния идеального газа, которое в советской школе гордо именовали «Менделеева-Клапейрона», Дмитрию Ивановичу остался буквально один шаг.

Статья была напечатана ещё в феврале, но Менделеев дождался авторских и прислал Саше номер журнала « Annalen der Physik und Chemie»(То есть «Анналы физики и химии»), Лейпциг, 1860 год. На немецком языке.

Саша подумал, что от Гейдельберга до Лейпцига далековато, но Дмитрий Иванович объяснил всё в сопроводительном письме.

'Это самый старый и авторитетный немецкий журнал, посвящённый физике и химии, Ваше Императорское Высочество, — писал Менделеев, — они долго думали, прежде, чем решиться напечатать столь революционную статью. Спасла только рекомендация Бунзена и благожелательный отзыв Клаузиуса, которому послали на рецензию наш скромный труд.

Я упоминаю, что наша статья опирается на его идеи, но ведь это правда, хотя вы и утверждаете, что почти не знакомы с его работами'.

Реверанс в сторону Клаузиуса в статье присутствовал, как и ссылка на труд Авогадро.

Впервые о своих результатах и Сашином выводе основного уравнения МКТ Менделеев сделал доклад на кафедре Гейдельбергского университета ещё в мае прошлого 1859 года.

Во всём пуле статей Саша фигурировал как «А. А.» через запятую с другими соавторами. Но на первом месте. Саше это казалось не совсем справедливым, но что поделаешь — алфавит так устроен. Из скромности надо было подписаться, например: «Р. А.» Но не сообразил.

А в среду 23 марта пришло письмо от Склифосовского, где он сокрушался, что послал статьи в медицинские журналы раньше времени, поскольку подкрасил туберкулёзную палочку фуксином плюс ещё парой компонентов — и бинго! — её удалось сфотографировать. Так что он сразу будет готовить ещё одну статью.

А на следующий день пришли вести из Италии и Франции.

24 марта 1860 года был заключён Туринский мирный договор, по которому Савойя и Ницца перешли к Франции — всё, как и предсказывал Саша. Папа́ выглядел озадаченным.

И в том же месяце Модена, Парма, Тоскана и Романья присоединились к Сардинскому королевству. Ещё не единая Италия, но к тому шло.

До Пасхи Саша ещё успел прочитать «Современник», в том числе статью «Когда же придёт настоящий день?» Статья была прелюбопытная. Так что Саша не поленился прочитать и сам роман. Он не произвёл на него впечатления. Речь шла о тургеневской девушке Елене Стаховой, которая влюбилась в болгарского революционера Инсарова. Ничего революционного, правда, Инсаров сделать не успел, поскольку умер в Венеции от туберкулёза и до Болгарии так и не доехал.

В статье же говорилось, что наконец-то в русской литературе появился человек дела — Инсаров. Саша был бы готов подписаться под каждым словом, только «дело» для автора статьи было вовсе не построением бизнеса и даже не участием в реформах, а, похоже, той самой революцией.

После чего автор долго объяснял незадачливым читателям, почему Инсаров — болгарин и никак не может быть русским.

Ну, Россия же — государство благоустроенное с мудрыми законами, где царствует правосудие и процветает гласность, где церквей никто не отнимает и не стесняет веры решительно ничем.

Ага! Старообрядцев, особенно.

Саша, подумал, что автор писал это с горькой такой усмешкой. И надеялся вызвать такую же у читателя. Вызвал, да.

Но обстоятельства изменились, признавал автор, современный порядок в России уже не кажется столь совершенным и везде ждут реформ и исправлений. Молодое поколение верит в лучшее будущее и когда возьмётся за дело, способно вложить в него всю энергию — вот тогда и явится русский Инсаров, которого так ждёт русское общество.

Можно ли направить эту энергию в созидательное русло? Саше казалось, что ещё можно. Главное, не давить со страху. Чтобы не перелилось это в «Народную волю», боевую организацию социалистов-революционеров и, как следствие, — в русский бунт.

Под впечатлением Саша написал Кропоткину о романе и статье и поинтересовался его и пажей мнением о разборе «Письма из провинции» (того, где он рисовал жуткие картины будущей революции и обильно цитировал дневники Гиппиус). Передал записку с лакеем. И с лакеем получил ответ.

'Дорогой мой друг Саша! — начиналось письмо. — Я давно уже написал то, что изложено ниже, но всё не решался послать это обычной почтой. Я не называю имён, но излагаю мнения, которые могут опечалить правительство.

Всех нас учили в детстве, что революция — это смерть, скачущая на коне. С красным флагом в одной руке и косой — в другой, чтобы косить людей.

Но мы повзрослели, и революция больше не представляется чудовищем. Напротив, многие думают, что свобода стоит пролитой крови.

Мы прочитали твоё письмо, но не все поверили в нарисованную тобой мрачную картину.

Про проекты конституций никто ничего не понял. Мы никогда о них не слышали'.

Черновик Сашиного разбора Кропоткин вернул вместе с ответом.

'Дело не в том, князь, стоит ли свобода крови, — ответил Саша, — а в том, ведёт ли кровь к свободе. К сожалению, не всегда. По трупам можно прийти совсем не туда, куда хочешь.

А имена мне совсем не нужны.

Конституции всплывут рано или поздно. У меня их тоже нет на руках. Они все менее радикальны чем моя'.

И Саша рассказал про конституционные проекты примерно тоже самое, что когда-то рассказывал Никсе. И отправил послание со слугой.

Внёс в ответ на «Письмо из провинции» небольшую правку и отправил папа́.