Царь нигилистов – 7

Глава 30

Но в начале статьи приводилось имя основателя «Овенизма» в оригинале.

— А! — улыбнулся Саша. — Роберт Оуэн!

— Вы знаете, кто это?

— Если честно, очень приблизительно.

— Тогда, видимо, имеет смысл прочитать статью, — заметил Петрашевский.

— Чем я и занимаюсь.

Оуэн в изложении Петрашевского топил за ассоциации с общественной собственностью на средства производства.

— Долго не протянут, — заметил Саша. — Если рабочие инструменты передать в общественную собственность, на них будет всем плевать, рано или поздно они придут в негодность, и производство остановится.

— В конце статьи, — возразил гость. — Там об общине Нью-Ланарк в Шотландии, которая существует уже шесть десятилетий.

«По этому плану основана была Овеном в 1800 году промышленная колония в деревне Нью-Лэнарк(New Lanark) в Шотландии, — говорилось в статье, — и англичане вскоре назвали ее „Картиною удобства, счастия, опрятности и довольства“. Позже возникли колонии: Нью-Гармони(New Harmony) в Пенсильвании и Орбейстон(Orbiston) близ Глазгова».

— Более того, — продолжил Петрашевский, — ваш дед Николай Павлович приезжал в эту колонию, ещё будучи великим князем и был настолько впечатлён, что предложил Оуэну вместе с двумя миллионами английских рабочих переехать в Россию, если в Англии они лишние, ибо бедствия рабочего населения объясняли его чрезмерным размножением.

— Неожиданно, — прокомментировал Саша.

На этом фоне просьба Петрашевского к Николаю Первому выдать 200 тысяч рублей ассигнациями лидеру фурьеристов Консидерану на фаланстер под Парижем уже не казалась абсолютным безумием. Михаил Васильевич это в показаниях на следствии излагал…

— Да, дед обладал некоторой широтой души, — заметил Саша. — И что Оуэн?

— Категорически отказался.

— Почему-то я не удивлён, — сказал Саша. — Ну, кому нужна несвободная страна, где нужно жить с зашнурованным ртом и испрашивать разрешение властей не только на переезд в другую страну, но иногда и на путешествие внутри России. Если ты крестьянин, например. Будь побольше свободы, может быть, они бы и согласились. Удавалось же как-то Екатерине Алексеевне немцев к нам перевозить.

— В общине Оуэна была полная свобода слова, — уточнил Петрашевский, — и свобода вероисповедания, и выборные органы управления. И уплаченный в общину взнос можно было получить обратно вместе с тем, что человек заработал за время пребывания в общине.

— Это очень интересно, — признался Саша. — Расскажите подробнее. Я хочу понять, почему эксперимент оказался удачным. Тут у вас очень кратко. С чего всё началось?

— Роберт Оуэн был сыном мелкого лавочника, потом служил приказчиком. Пока не переехал в Манчестер. Там он сошёлся с членами местного литературного и философского общества. В частности, с доктором Персевалем. Знаете, кто это?

— У меня единственная ассоциация на Святой Грааль и короля Артура, — признался Саша. — Это не один из рыцарей Круглого стола?

— Нет, — усмехнулся Петрашевский. — Томас Персиваль — это английский доктор, который впервые задумался об охране труда и возглавил группу врачей, которые следили за состоянием текстильных фабрик.На основании их отчёта был принят закон, согласно которому дети не могли работать более 12 часов в день, стены фабрик должны быть чистыми, и на предприятия разрешалась пускать посетителей, чтобы они могли давать рекомендации по охране здоровья.

— Очень прогрессивный закон, — улыбнулся Саша. — Что-то вроде замены кнута плетью.

— Это было самое начало нашего века! — возразил гость. — Вы знаете, сколько у нас работают дети?

— На фабрике Гучкова как раз 12 часов, — сказал Саша, — я там был в прошлом году. Но, конечно, это образцово-показательное предприятие. У них там смена 12 часов. Работа в две смены.

— Это в Москве? Староверы?

— Да. Я делал доклад для папа́ об этом путешествии.

— Он у вас сохранился?

— Я ничего не пишу в одном экземпляре: копирка есть.

Он выдвинул ящик письменного стола и отрыл «доклад» в бумагах.

— Вот, почитайте, Михаил Васильевич. Отец, к сожалению, положил под сукно.

Петрашевский поместил доклад на стол перед собой и открыл на первой странице.

— Давайте не сейчас, — сказал Саша. — Гогель может вернуться в любой момент. Уберите лучше! Я видел у вас портфель. И рукопись моей книги туда же.

Петрашевский поднял с пола кожаный портфель, не менее потёртый, чем его одежда, и внял совету.

— Как вы так живёте? — усмехнулся гость. — В окружении, не обладающем должной широтой взглядов.

— С трудом. Стараюсь находить компромиссы и надеюсь на послабления следующей весной, когда мне исполнится шестнадцать. Как там? В первый раз получил я свободу по указу от… 1861-го.

— Это цитата? Откуда?

— Неважно. Был такой поэт Высоцкий. Я иногда пою его песни.

— «Баллада о борьбе», кажется?

— Да, она самая. До Иркутска доехала?

— Да, в списках.

— Что-то мы далеко от Оуэна ушли. Продолжайте, пожалуйста!

— В этом манчестерском обществе Оуэн прочитал несколько докладов о рабочем законодательстве, — продолжил Петрашевский. — Вы представляете себе, что это?

— Там в моём докладе есть некоторые наброски, — сказал Саша. — К рабочему законодательству.

Гость, кажется несколько опешил.

— Хорошо, — усмехнулся он. — Почитаю. Так об Оуэне. В Манчестере он, заняв деньги у брата, смог отрыть мастерскую по изготовлению прядильных машин. Потом — прядильное предприятие с несколькими рабочими.

— Понятно, — усмехнулся Саша. — Купец третьей гильдии. Вроде меня.

— Вас роднит не только это, — серьёзно продолжил Петрашевский. — Оуэн увлекался химией и нашёл новые способы для обработки хлопка. В результате, на 20-м году жизни стал управляющим, а потом совладельцем хлопковой мануфактуры.

— Достойно, — прокомментировал Саша. — Уже второй гильдии. Круто для 20-ти лет!

— Вскоре он женился на Каролине Дейл — дочери владельца текстильной фабрики в посёлке Нью-Ланарк недалеко от Глазго. И стал совладельцем и управляющим предприятия. Тогда у него уже был план преобразований. Его целью было показать, что забота о рабочих совпадает с интересами работодателя.

— Он сократил рабочий день до 12-ти часов? — поинтересовался Саша.

— До десяти с половиной! — поправил Петрашевский. — А дети до 10 лет вообще не работали на фабрике.

— Дети до 14-ти лет вообще не должны работать на фабриках, — заметил Саша. — Я начал забрасывать папа́ моими проектами несколько раньше, но это не то, чтобы фабрика.

— Вы хотите сказать, что вы радикальнее Оуэна?

— Святее папы, да! — усмехнулся Саша. — Для меня это некоторая неожиданность, но, видимо, да. В докладе есть. Что ещё предпринял мистер Оуэн?

— Улучшил дома для рабочих (были добавлены комнаты, запрещены свалки мусора), введён контроль чистоты и порядка.

— То есть дома для рабочих были построены до него?

— Да, ещё его тестем, который был известным филантропом. Кроме того, был открыт магазин, где товары продавались почти по цене закупок, с очень небольшой прибылью.

— Было бы интересно проверить качество этих товаров, — заметил Саша. — И ассортимент. Дефицитов не было?

— Нью-Ланарк стал очень популярным местом с толпами посетителей. И никто не упоминает о дефицитах.

— Ну, может быть, — сказал Саша. — Возможно, я понимаю, почему.

— Хотя, надо признать, что одной вещи там не было, — заметил Петрашевский. — Алкоголь в общине был полностью запрещён.

— Сухой закон? Чёрт его знает! Это часто приводит к злоупотреблениям. Не завозили спекулянты на территорию фабрики?

— Никто не пишет о таком.

— Значит, не знаем.

— И наконец Оуэн открыл «Институт формирования характера» для младших детей, а также вечерние классы для взрослых. И всё без телесных наказаний!

— То есть детский сад и вечерняя школа. У нас воскресные школы пока. Вечерние тоже бы надо завести. И Рабфак.

— Что?

— Подготовительные курсы для поступления в университет для рабочих, крестьян и мещан, которые не смогли в детстве получить достойного образования.

— Это ваша идея?

— Не уверен. Высказывал кто-то раньше?

— Мне не известно. Александр Александрович! И после этого вы будете утверждать, что вы не социалист?

— Не социалист, конечно. Я же против общественной собственности на средства производства. Пока всё, что вы рассказываете, укладывается в рамки концепции социального государства, которую я здесь по мере сил пропагандирую. Правильно ли я понял, что фабрика Оуэна по-прежнему принадлежала Оуэну, а не его рабочим?

— Рабочие получали процент с доходов фабрики.

— Ах, вот кто придумал бестарифную систему! — усмехнулся Саша. — Это всё прекрасно, но не всегда нравится работникам, особенно в стартапах.

— В чем, извините?

— В стартапах, Михаил Васильевич, новых предприятиях, основанных на какой-то идее, например, новом методе обработке хлопка. Прибыль-то она сегодня есть, а завтра нет. А работник хочет кушать сегодня. Предприниматель, это человек, который берёт на себя риски и вкладывает свой капитал.

— Риски можно разделить.

— Да, но не все хотят.

— Его рабочие и жалованье получали, а не только процент.

— Понятно, смешанная система. Вполне нормальная история в рамках капиталистического способа производства.

— Но не слишком распространённая.

— Это начало.

— Да, ещё! Деревня была разделена на кварталы с выборными представителями. И споры разрешал выборный совет.

— Ничего необычного. Демократическое социальное государство. Даже не демократический социализм. Одна из причин того, почему в магазине не было дефицитов. Появляется дефицит — Совет общины пинает управляющего магазином, чтобы устранил безобразие. А вторая тот факт, что они закупали продукты во внешнем мире, который работал на капиталистических принципах. Это открытая система. Если всё общество будет работать на социалистических принципах, дефициты появятся, не успеете оглянуться.

Левые Сашины друзья частенько приводили Википедию как пример системы, работающей вообще без денег. Ну, во-первых, не без денег, ибо Википедия всё время собирала на что-то пожертвования. Во-вторых, авторы Википедии, как правило, зарабатывали деньги во внешнем капиталистическом мире. И в-третьих, не сортиры чистили, а статьи писали. Саша бывало тоже пописывал статьи бесплатно. Любимым делом можно заниматься и за удовольствие от процесса.

Но без чистки сортиров общество обойтись не может.

Впрочем, в словарной статье об Оуэне говорилось, что неприятные работы должны делать машины. Мысль для 19 века весьма прогрессивная, но мало осуществимая.

— Шарль Фурье в книге «Теория четырёх движений и всеобщих судеб» пишет о том, как голландские купцы выбросили в море огромный груз корицы, чтобы поднять на неё цены, — возразил Петрашевский. — Что может быть абсурднее и порочнее? И это не единственный пример! Были случаи сжигания кофе, зерна, тканей. А причина конкуренция и жажда прибыли, которые приводят к уничтожению богатств, когда миллионы людей голодают.

— Вы думаете, я об этом не знаю? — усмехнулся Саша. — Это стандартный социалистический аргумент против частной собственности. Только причина таких эксцессов не конкуренция, а отсутствие конкуренции. Монополия! Если бы у голландских купцов были конкуренты в Европе, они бы завезли туда свою корицу, и просто вытеснили голландцев с рынка, если бы они уничтожили свой товар. Да, конечно, нужно антимонопольное законодательство. Я ж не спорю!

— Фурье никогда не отвергал конкуренцию, — заметил Петрашевский. — Конкурируют группы внутри фаланги и фаланги друг с другом. Страсть к соперничеству, которую Фурье называет «кабалист» (дух интриги, соперничества и фракций) — это одна из главных страстей, которую он, вместо того, чтобы подавлять, предложил поставить на службу человечеству. Только это не жёсткая капиталистическая конкуренция, где проигравший становится банкротом, стреляется или оканчивает жизнь в нищете. Это божественный импульс, который только в цивилизации превращается в порок и ведёт к войнам, коммерческой жадности и зависти, а в гармонии становится двигателем прогресса!

— Она и так двигатель прогресса, — заметил Саша. — А устранение наиболее жёстких последствий конкурентной борьбы есть одна из функций социального государства. Посмотрите в этой главе параграф «Безусловный базовый доход».

— «Безусловный базовый доход»? — переспросил Петрашевский.

Достал рукопись из портфеля и открыл главу.

— Предприниматель, даже если он разорился, как и все члены общества, получает ББД, — объяснил Саша, — который не только позволит ему не умереть с голоду, но и научиться чему-то ещё, встать на ноги и начать сначала.

Петрашевский надел свои круглые очёчки и начал читать.

— Господи! — воскликнул он. — Это же Томас Мор! Гарантированный минимум, как в «Утопии».

— Я не знал, что это Томас Мор, — признался Саша.

— Только у Мора — это не деньги, а минимальный набор жизненных благ: еда, жильё, одежда, — сказал гость. — И у Фурье есть похожая идея.

— Деньги дают больше свободы, чем еда и одежда: можно даже отложить и открыть своё дело, — заметил Саша. — Так что не Святой Томас Мор.

— Почему святой? — удивился Петрашевский.

— Разве он не канонизирован католической церковью?

— Я об этом не слышал.

— Ну, наверное, путаю, — вздохнул Саша. — Со мной бывает.

Хотя он совершенно точно помнил эту любопытную деталь посмертной биографии великого утописта: Томас Мор был причислен к лику святых. Вот только в каком году?..

— Понимаю, что до безусловного базового дохода нам, как до неба, — продолжил Саша, — но надо знать, к чему стремиться. Вот, вы даже Господа вспомнили!

— Вспомнишь тут! Не ожидал от вас. Про вашу концепцию социального государства было в «Колоколе», но не про это!

— Мою концепцию? Её что никто до меня не упоминал?

— Я не встречал.

— Уберите книгу обратно, — посоветовал Саша. — А то мне кажется Гогелю пора возвращаться.

Петрашевский последовал совету, и рукопись утонула в его потёртом портфеле.

— Кстати, вы знаете, английский? — поинтересовался Саша.

— Разумеется. Оуэна я читал в оригинале.

— Круто! — восхитился Саша. — Тогда, как только услышим шаги за дверью, давайте перейдём на этот прекрасный язык. Гогель его не знает. И переписываться будем на нём.

— Договорились.

При Григории Фёдоровиче английский он предлагать не решился. А так без него ведь начали.

— Что-то мы отвлеклись от Фурье, — заметил Саша.

— Вам интересно?

— Ещё бы! Чем же отличается правильная конкуренция в фаланге от неправильной конкуренции при диком капитализме?

— Давайте я сначала поясню, что такое «серия» у Фурье?

— Конечно, — сказал Саша, подпер подбородок рукой и внимательно посмотрел на собеседника.

Тот был слишком увлечён, чтобы обращать внимание на тонкие нюансы жестов.

— Страстные серии Фурье, — продолжил Петрашевский, — это основной принцип организации жизни в фаланстере, главный пружинный механизмом социальной гармонии. Каждая фаланга состоит из малых добровольных групп, объединённых по одной страсти или оттенку страсти, которые образуют более крупную ассоциацию — серию, где люди работают, соревнуются и наслаждаются своей деятельностью.

— Сложновато устроено, — заметил Саша.

— Ничего сложного! Каждый занимается тем, что ему нравится в данный момент. Совершенно добровольно! Как только его страсть угасает, он волен уйти заниматься чем-то другим. Это в цивилизации труд принудителен и скучен, потому что люди вынуждены делать то, что не нравится. В фаланге труд становится привлекательным именно благодаря сериям. Например, серия садоводов груш соревнуется с серией садоводов яблонь: кто вырастит лучшие плоды, красивее оформит сад и получит больше наград, званий и похвал от фаланги.

— «Через четыре года здесь будет город-сад», — процитировал Саша.

— Это откуда?

— Поэт один малоизвестный. Коммунист. Я его за это не люблю и поэтому мало что из него помню. Владимир Маяковский. Вы, наверняка, не знаете.

— Не знаю, — признался Петрашевский. — А стихи хорошие. Так вы готовы дослушать?

— Конечно, конечно.

— Так вот, это называется «дружественное соперничество», оно повышает качество, изобретательность и энтузиазм.

— Это называется «социалистическое соревнование», — поправил Саша. — И ничего оно не повышает!

— Откуда столько скепсиса, Александр Александрович?

— Потому что человеческое общество несколько сложнее музыкальной шкатулки с пружинкой, и ваши замечательные красивые схемы не сработают. Ими любоваться хорошо, обсуждать за чаем, подыскивать для себя подходящую «серию» и мечтать о счастливом будущем.

— А община Оуэна?

— Не община, а социальное государство в миниатюре с мистером Оуэном в качестве монарха. Даже не президента, его же никто не выбирал. И от Фурье там мало. Вы сами сказали, что ни одного фаланстера так и не было построено.

— В Североамериканских штатах были попытки, — сказал гость.

— Чем закончились?

— Последние 11 лет до меня плохо доходили новости.

— Теперь будут лучше доходить. Будет отлично, если разузнаете об их судьбе и потом мне расскажите.

— С удовольствием!

— У вас в конце статьи об Оуэне упоминается ещё два его проекта, кроме Нью-Ланарка.

— Да, Нью-гармони и Обейстон.

— Почему вы ничего не пишите об их судьбе?

— Оуэн пытался построить их на коммунистических принципах, а не на теории Фурье, — объяснил Петрашевский. — Разумеется, они не могли продержаться долго.

— Михаил Васильевич, вы знаете, у меня к вам предложение. Правда, будет сложно согласовать его с папа́…

И в этот момент за дверью послышались шаги.