Царь нигилистов – 7

Глава 31

Гость мгновенно отреагировал и перешёл на английский.

— Что за предложение? — спросил Петрашевский.

Гогель услышал конец фразы.

— Почему по-английски, Александр Александрович? — поинтересовался он, когда вошёл.

— Ну, от нас же требуют говорить с гостями на иностранных языках, — удивился Саша. — Даже штрафуют, если по-русски!

— А почему именно по-английски?

— Потому что это редкий язык, — объяснил Саша, — мало кто его знает. А Михаил Васильевич служил переводчиком в Министерстве иностранных дел и говорит на нём свободно. Я решил воспользоваться этой прекрасной возможностью и заняться языковой практикой. Могу вам переводить, если хотите.

— Ладно, — смирился Гогель.

— Я пригласил вас, Михаил Васильевич, чтобы предложить вам работу юридического консультанта, — продолжил Саша на языке Шекспира, — но пока мы беседовали у меня появились новые идеи относительно ваших обязанностей. Насколько вы в принципе готовы на меня работать?

— Думаю, да, — ответил гость на том же языке. — По крайней мере, юридическим консультантом.

— Мы обсуждаем служебные обязанности Михаила Васильевича, — объяснил Саша для Гогеля, — он готов консультировать меня по вопросам российского законодательства.

Гувернёр кивнул.

— Первое, что я хочу сделать, это отменить указ о запечатывании старообрядческих алтарей, — сказал Саша Петрашевскому по-английски. — Насколько я знаю из ваших показаний, вы за свободу вероисповедания.

— Да! — кивнул собеседник. — И за предоставление староверам прав свободного отправления культов, что предотвратит надвигающиеся на страну бунты.

— Отлично! — сказал Саша. — Я несколько опасался, что вы, как человек просвещённый не вполне одобряете их религиозный фанатизм.

— Предрассудки — это хроническая болезнь народного духа, которую разом уничтожать не следует, — заметил Петрашевский, — в добром деле насилие неуместно.

— О какой религии речь? — поинтересовался Гогель.

Саша и не сомневался, что слово «religion» в словосочетании «свобода вероисповедания» гувернёр поймёт.

— О староверах, — признался Саша. — Папа́ собирается провести через Государственный Совет решение о распечатывании алтарей. Я ему немного в этом помогаю. А Михаил Васильевич обещал посодействовать мне с юридическим обоснованием этого решения.

— Хотя я не понимаю, почему надо отменять решением Государственного Совета, то, что принял Секретный Комитет, — продолжил Саша по-английски.

— Это можно попробовать оспорить, — продолжил Петрашевкий на том же языке.

— Попробовать можно, — согласился Саша. — Но, если папа́ сказал через Государственный Совет, вряд ли мы чего-то добьёмся.

— Мы с Михаилом Васильевичем обсуждаем юридические детали проведения решения через Государственный Совет, — пояснил Саша для Гогеля.

Петрашевский извлёк из потёртого портфеля листок бумаги и карандаш и начал записывать.

Саша посмотрел с уважением.

— Мне кажется папа́ просто хочет разделить ответственность, — продолжил Саша на наречии туманного Альбиона, — понятно же, что господа наши православные клирики не будут от этого в восторге.

— Не любите их? — поинтересовался гость.

— Они разные бывают. Но я не люблю любой обскурантизм и шаловливые ручки государства там, где им быть не положено: в душах, в головах, в постелях.

— А где положено? — усмехнулся гость.

— Функции государства — это поддержание порядка (то есть защита жизни, свободы и собственности), защита от внешних врагов, просвещение и всякие социальные функции: здравоохранение, пенсионное страхование, материальная поддержка инвалидов, жертв стихийных бедствий и топу подобное. А всё, что сверх того, — то от Лукавого.

Кто в каких богов верит и как собирается стяжать райские кущи, прекрасных гурий или слияние с Абсолютом — точно не его дело. Даже, если человек вообще не собирается трудится в этом направлении — тоже не его дело, пока не вредит другим гражданам.

— Как в Североамериканских штатах, — заметил гость.

— Не совсем. Где-то я слышал байку про то, что если вы атеист и хотите получить гражданство США, то на вопрос о вероисповедании лучше ответить: «протестант». А против чего протестуете не уточнять. Так что я иду дальше.

— Да, как в вашей конституции: право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой.

— Речь об атеизме и конституции? — вмешался Гогель.

— Да, — кивнул Саша. — Мы говорим о том, что открытие старообрядческих алтарей не есть проповедь атеизма, поскольку старообрядцы как раз очень верующие люди.

— А конституция?

— Речь о том, что коренные законы российской империи — это по сути наша конституция, — пояснил Саша. — И там гарантируется свобода вероисповедания, как в конституции США.

Петрашевский смотрел в стол и прятал улыбку в бороде.

— Кстати! — сказал Саша, вернувшись к английскому. — Насчёт основных законов.

Встал из-за стола и взял с книжной полки первый том Свода.

— Я сверял ссылки на статьи по этому изданию, когда читал разбор вашего дела сами знаете где, — пояснил Саша. — Пока не убедился, что проверять вас пустая трата времени. У вас всё как у хорошего ювелира. Зато я наткнулся вот на это.

И он открыл том на статье о веротерпимости.

— Раздел Первый. Глава седьмая: «О вере».

Петрашевский бросил взгляд на текст и кивнул.

— «Все не принадлежащие к господствующей Церкви подданные Российского Государства, — зачитал Саша по-русски, — природные и в подданство принятые, также иностранцы, состоящие в Российской службе, или временно в России пребывающие, пользуются каждый повсеместно свободным отправлением их Веры и богослужения по обрядам оной».

И продолжил по-английски:

— Можете мне сделать подборку этих указов от Петра до Павла, которые здесь упоминаются? Зачитаем на Государственном совете.

— Конечно, — кивнул гость. — И даже до Александра. Вы разве входите в Государственный Совет?

— Для того, чтобы что-то зачитать в Государственном Совете, не обязательно туда входить. Мне есть, кого попросить помочь. Мы для них сделаем шпаргалки.

Петрашевский улыбнулся.

— Михаил Васильевич, а какие аргументы могут быть у наших оппонентов? Вот раздали мы нашим единомышленникам листочки с цитатами… что господа клирики на это говорят?

— Например, что старообрядцы — это не «иноверное исповедание», а отколовшаяся часть господствующей церкви, и на них веротерпимость не распространяется, потому что, согласно статье 42-й того же раздела, государь есть верховный защитник догматов господствующей Веры и блюститель правоверия, а значит, согласно коренным законам, просто обязан пресекать всякий раскол.

— Мда! — вздохнул Саша. — Честно говоря, я считал, что у них вообще не может быть никаких аргументов. С другой стороны, старообрядцы на догматы не посягают, догматы одни и те же. Обряды слегка отличаются. Ну, и иерархия другая или отсутствует. То есть 42-я статья не имеет отношения к этому случаю.

— Да! — кивнул гость. — С вами исключительно приятно работать. Но не только это. Их также нельзя считать принадлежащими к господствующей церкви, потому что у них другая иерархия. Кроме того, они не сейчас отделяются, а давно откололись, так что защищать уже нечего и бессмысленно.

— Ещё был какой-то указ Екатерины Алексеевны, который давал староверам все права других вероисповеданий.

— Да, это один из тех, которые упоминаются в статье. Сколько у меня времени?

— Я хочу дождаться возвращения из Либавы моего старшего брата, очень надеюсь на его поддержку. Так что до августа точно.

— Больше, чем нужно.

— Вам отдать Свод законов?

— Это не редкость. Мне настолько приятно смотреть на представителя царской фамилии, штудирующего законы, что я не хочу лишать себя этого удовольствия.

— Вы оказывается умеете говорить комплименты.

— Это искренне.

— Так, по поводу вашего гонорара. У меня теоретически куча денег, но я могу самостоятельно распоряжаться очень небольшой их частью. Поэтому вопрос: устроит ли вас на первое время жалованье титулярного советника?

— Работа такого рода, Александр Александрович, что я по совести должен был бы вообще отказаться от гонорара, но чрезвычайная стеснённость в средствах не позволяет мне этого сделать.

Саша ещё раз окинул взглядом потёртую одежду гостя и прокомментировал.

— Я заметил… извините… Так как?

— Я согласен.

— Супер! Это только начало. Я не знаю, за что браться в этой стране! И с точки зрения права- тоже. Кроме того, у меня есть доли в различных бизнесах и акционерных обществах, управление которыми тоже требует специальных знаний. Вы в коммерческом праве разбираетесь?

— Разумеется. Оказывал услуги нескольким Иркутским золотопромышленникам.

— Чем больше я с вами общаюсь, тем больше ценного в вас нахожу. А в патентном праве?

— Оно у нас не очень разработано, так что не идеально. Но могу изучить.

— Мне кажется, американское надо взять за основу. Патентное бюро у нас уже есть: папа́ не сразу, но со мной согласился. И надо переходить от привилегий именно к патентам, авторскому праву.

— Вы законопроект хотите? — поинтересовался Петрашевский.

— Да, но это не срочно. На первое время проблема решена.

— А почему вы говорили, что всё это будет трудно согласовать с государем. Он ведь знает о ваших планах?

— Об этих знает, Михаил Васильевич. Речь о другом. У меня возникла ещё одна идея относительно вашей службы. Вы, как я понял неплохо разбираетесь в различных общественно-политических учениях, особенно французских. Мне кажется, для меня тоже будет небесполезно научиться в них разбираться. Тот же Оуэн, Мор, которого я считаю святым…

— Я понял, — усмехнулся Петрашевский. — Вы хотите, чтобы я прочитал вам об этом лекцию?

— Курс лекций. Их же много, они разные. И думаю, сейчас новые теории появились. Особенно, в Германии. Мой пророческий дар подсказывает мне, что надо обратить внимание на Германию. И на переводы на английский.

— Вы имеете в виду те книги, которые у вас изъяли в прошлом году, как вся Россия болтает?

— И их тоже. И это будет трудно согласовать с папа́. Но попробую. Какой гонорар в час вас бы устроил?

— Я обдумаю, — уклончиво ответил собеседник.

— Я тоже наведу справки, спрошу, сколько историку Соловьёву платят.

Петрашевский посмотрел с интересом и некоторым удивлением.

— Я тоже поинтересуюсь средними гонорарами петербургских частных учителей.

— У вас не может быть среднего гонорара, поскольку курс эксклюзивный, — заметил Саша. — Но по ставке Соловьёва я, видимо, не смогу заплатить.

— Мне кажется стоит сначала согласовать с императором.

— Договорились, — кивнул Саша — Это моя задача.

— Есть одна проблема, — сказал Петрашевский. — У меня были все эти книги в библиотеке, но их конфисковали в 1849-м и по большей части уничтожили…

— Они сжигали книги?

— К сожалению, да. Там были сотни томов: философия, экономика, история… Франции. И… Североамериканских штатов. И… церкви. Книги полезнее лекций. Я начал собирать библиотеку ещё студентом, потом, когда я работал переводчиком в Министерстве Иностранных дел, мне приходилось по долгу службы участвовать в описи имущества умерших иностранцев. Далеко не все издания интересовали наследников, так что их можно было совершенно законно забрать или выкупить дёшево. Позже мы организовали библиотеку вскладчину и выписывали книги из Лейпцига. Не осталось ничего! Разве что где-то рассеянные тома у частных лиц.

— Сделайте список. Восстановим вашу библиотеку. Что-то могло сохраниться в архивах Третьего Отделения.

— Там были авторы, к сочинениям которых вы относитесь столь скептически.

— Конечно. Но это не значит, что у них вовсе нет здравых идей.

Петрашевский кивнул и что-то написал в свой листочек.

— И последнее, — сказал Саша. — У вас сохранились контакты польских повстанцев, с которыми вы были на сибирской каторге?

— Я был не самым преданным их другом, но найду.

— Мне нужен преподаватель польского, достаточно красный для того, чтобы понимать стремления их оппозиции, и достаточно белый, чтобы я мог не опасаться удара кинжалом во время урока. Мне нужен не только учитель, но и связной.

Петрашевский задумался.

— Это не для Третьего Отделения, — сказал Саша. — А для того, чтобы понять, возможен ли компромисс.

— Я обдумаю, — кивнул гость.

— Сразу, на будущее. Если какое-то моё поручение противоречит вашим представлениям о чести, вы вольны отказаться. Я и не буду вам такого поручать. Мне нужны люди, убеждённые, верящие в правоту нашего дела.

— Речь о Польше? — проснулся Гогель, который до того не мог вставить ни слова.

— Да, я попросил Михаила Васильевича порекомендовать мне учителя польского языка.

— Думаю, что можно найти и не среди бывших польских мятежников.

— Я посоветуюсь с папа́, — сказал Саша. — Принципиальное согласие от него есть.

— Только с позволения государя, — отрезал Гогель.

— Конечно, конечно, — улыбнулся Саша.

Когда Петрашеский шёл к выходу, он всё-таки задал тот вопрос, которого Саша так боялся.

— А вы не знаете судьбу моего прошения в Сенат, Александр Александрович?

— Знаю, — вздохнул Саша. — Оно в Третьем Отделении. Да, разумеется, я сказал папа́, что Третье Отделение — не есть судебная инстанция. Постараюсь его оттуда вытащить. Только не всё сразу. Мне казалось, что важнее вытащить вас из Сибири.

Петрашевский поморщился и покачал головой.

— У нас вечно какое-то двоемыслие в России, — заметил Саша. — Мы говорим правильные слова и делаем прямо противоположное. Причём одновременно, и немало не смущаясь этим противоречием. Словно это тексты на разных страницах в одной книге. И они никак друг с другом не связаны. Перевернул страницу — и уже забыл, что написано на предыдущей.

— Надеюсь, что не вы.

— Не я. Я не верю в концепцию благодетельной лжи.

Вечером Петрашевский пил чай в компании своего друга Достоевского и его жены Марии Дмитриевны.

— Да, Федя, ты прав, это необыкновенный юноша, — сказал он. — Никого из молодёжи Иркутска, даже близко нельзя поставить. А ведь те, кто там ходил за мною, считаясь моими учениками, были значительно старше. И он совершенно наш! Правда, скептичен по отношению к фурьеризму, но совсем не безнадёжен.

— Я тоже скептичен к Фурьеризму, — улыбнулся Достоевский. — все эти западные теории не имеют к нам никакого отношения. У нас в общине, в артели и круговой поруке давно уже существуют основы, куда более нормальные, чем в учениях и Сен-Симона, и Фурье, и их школы.

— Александр Александрович вообще ни в какую общественную собственность не верит, в том числе, в общину.

— Он не знает, — возразил Достоевский. — Но я тебе уже говорил, что жизнь в фаланстере представляется мне ужаснее и противнее всякой каторги.

— Ты тоже не знаешь, — насупился Петрашевский. — Князь ругает социализм и предлагает иногда вещи совершенно социалистические.

И он рассказал другу о концепции Безусловного Базового дохода.

— Как-то не верится в благотворность раздачи денег, — заметил Достоевский. — При нашем пьянстве и легкомыслии…

— Мне тоже кажется, что дать еду и одежду разумнее, — сказал Петрашевский. — Но не безнадёжен, нет. Подарил мне свои рукописи, пообещал восстановить библиотеку, возмущался сожжением книг.

— Будущее не предсказал?

— Нет. Но почему-то назвал святым Томаса Мора.

— Значит канонизируют, — сказал Фёдор Михайлович. — Он ни разу не ошибался. Мне пересказывал ненаписанные главы из моих воспоминаний о каторге и сказал одну странную вещь… но не будем об этом.

— Мне сказал, что стоит обратить внимание на немецкий социализм, — заметил Петрашевский.

— Обрати, — посоветовал Достоевский. — Там, наверное, что-то новое появилось.

— Разве что Карл Маркс. Но у него мало работ и он малоизвестен. Только «Нищета философии».

Петрашевский пожал плечами.

— Всё равно придётся с этим разбираться. Он попросил меня прочитать ему курс лекций по европейскому социализму.

— Не дадут.

— Думаю, он найдёт способ. Ты бы видел, как он водит за нос своего гувернёра!

— Значит, будет водить за нос тебя.

— Зачем? Я не собираюсь ограничивать его свободу.

— А личную судьбу он тебе не предсказал?

— Даже не пытался.

— Может, забыл. Ты у него спроси. Он разрешил писать?

— Даже просил об этом. Но по-английски.

После ужина Петрашевский написал полушутливое письмо:

'Ваше Императорское Высочество!

Достоевский от вас в восторге, но удивлён, что вы не стали предсказывать мою судьбу. Вы её не знаете? Он говорит, что вы никогда не ошибаетесь'.

Ответ пришёл утром. На английском, естественно.

'Любезнейший Михаил Васильевич!

Я не могу больше предсказать вам судьбу, потому что я её изменил. Вы должны были умереть в маленькой сибирской деревне, недалеко от Минусинска, так и не добившись ни пересмотра дела, ни возвращения в Петербург.

Вас должны были похоронить за церковной оградой, как умершего без покаяния.

Спустя десятилетия после похорон на вашу могилу должен был прийти человек, тоже сосланный в ту же деревню за революционную деятельность.

Из почтения к вам этот человек стал бы ухаживать за вашей могилой.

Но больше всего я не хотел, чтобы его кровавые руки касались её земли! Потому, что этот человек, ещё спустя годы, стал бы одним из самых жестоких палачей будущей победившей революции.

Я даже помню его имя…'.

Любезнейшие читатели!

Это была последняя прода седьмого тома цикла «Царь нигилистов».

Спасибо вам за ваши комментарии, лайки и награды!

Чтобы не пропустить начало выкладки восьмого тома, не забудьте подписаться.

Ориентировочно она начнётся в июне-июле.

А пока вы ждёте восьмой том можно почитать другой цикл «Список обречённых», который выложен здесь: https://author.today/reader/111262

Это антиутопия о ближайщем будущем России с элементами детектива и боевика.

И многие мои книги, которых здесь нет и, видимо, не будет, теперь выложены на Литресе: https://www.litres.ru/author/oleg-volhovskiy-33742188/