Царь нигилистов – 7

Глава 14

— Он в 1766-м ещё пешком под стол ходил, — усмехнулся Чичерин.

— Никак не могу поверить в самостоятельность русской социалистической мысли! — вздохнул Саша. — Точнее, немецкой. Я поражён, Борис Николаевич! Одним росчерком пера (ладно, двумя 1754 и 1766 года) обобрали до нитки целое сословие. И никто не пикнул! Разин значительно раньше был, Пугачев позже. Я ничего не путаю?

— Не путаете, — кивнул Чичерин. — Но это не всё, Александр Александрович. В этих инструкциях ещё ничего нет о прижизненном переделе земель.

— Ещё? А когда появилось?

— Был указ 1781 года, который предписывал между крестьянами земли и угодья смешав, разделить на тяглы по душам.

— «Тяглы»? — переспросил Саша.

— Здесь это взрослый мужчина с женой, те, кто платит подать.

— Борис Николаевич, вы как к мату относитесь? — поинтересовался Саша.

— Не очень, — признался Чичерин.

— Ну, и задачки вы ставите! Ладно, словарный запас у меня большой, так что постараюсь обойтись. Данный образчик грёбаного государственного социализма есть смерть экономики, удавка для прогресса и колыбель голода. Что меня поражает до глубины души, так это то, что мы до сих пор в очередях за хлебом не стоим и не положили зубы на полку. Обходят сие великолепное законодательство?

— Правительство и не требовало точного его соблюдения. Внутри общины всегда сохранялась некоторая свобода манёвра.

— Угу! На Западе законы защищают собственность. У нас, чтобы защитить собственность, надо обойти закон. Интересно, понимала ли Елизавета Петровна (ну, или её Сенат), какой ящик Пандорры они открывают? Ведь если ты всё отнял и поделил, у тебя тоже влёгкую всё отнимут и поделят. Народ уже знает, что так можно.

— Социалистическая революция? — спросил Чичерин.

— Она самая, родимая. И не говорите, что правительство к этому непричастно. И теперь мне совершенно ясно, почему мы занимаем деньги у англичан, а не англичане у нас. У них просто нет общины. И никто не отменял частную собственность.

— Министр Николая Павловича Канкрин смог в своё время привести в порядок бюджет и при наличии общины.

— Угу! Пока дед не спустил всё на никому не нужную войну. Тут уж государственная социалистическая экономика не выдержала и затрещала по швам. И регулярно будет не выдерживать, пока такая.

— Вы прямо беспощадны к своим предкам, — заметил Чичерин.

— Когда они этого заслуживают, — сказал Саша.

— Екатерина Великая дала общинам самостоятельное внутреннее управление с помощью выборных начальников.

— Как вам удаётся хватить наших правителей даже за очевидно дурные постановления? Демократия в приложении к социализму — это такое «не пришей кобыле хвост». Не верю! «Демократический социализм» — это оксюморон по-моему. Чем уж тут демократически управлять, если всё отобрали?

— Есть внутренние дела общины, ими и управлять. Канкрин, кстати, тоже верил в большие коллективные хозяйства, которые выкупленные у помещиков бывшие крепостные создадут на общинных землях.

— Понятно. Бывает, что и умные люди верят в полную ерунду.

— Вы настолько уверены в своей правоте?

— В данном случае — абсолютно. И не верю в работоспособность коллективных хозяйств. Хоть убейте! Давайте посмотрим, что сами крестьяне об этом думали. Мы же с вами материалы Екатерининской Законодательной комиссии хотели читать.

«Материалы» составляли многие тома, так что Саша с Чичериным потратили на них три вечера допоздна. Но с некоторого момента стало понятно, что «наказы» повторяются и дублируют друг друга.

Самыми частыми были жалобы на «жрать нечего». И потому в пищу употребляют сосновую и берёзовую кору, из которых делают муку, и белый мох с примесью муки. А также «борщевую траву».

Борщевик что ли?

«Блестящий век Екатерины», однако.

Саше хотелось счесть это последствием введения общины, но авторы больше жаловались на недород, оскудение рыбных и лесных промыслов и запреты на рубку лесов. Даже свежего лиственного подлеска, который под пашни вырубать тоже запрещено.

— Траву кушаем, век на щавеле, скисли душами, опрыщавели, — процитировал Саша.

— Ваше? — удивился Чичерин.

— Нет, что вы. Один малоизвестный поэт. Владимир Высоцкий. Я его несколько раз пел под гитару… А двор Екатерины Алексеевны тем временем блистал великолепием.

— Всё-таки вы должны понимать господ социалистов.

— А я их и понимаю, просто считаю, что лекарство у них негодное.

— А годное какое?

— Экономическая свобода и защита собственности для всех.

— И леса пусть вырубают?

— Если только не заповедные. Заботы Екатерины Алексеевны понятны, но им даже избы строить не из чего по их словам. И заимки пусть делают под пашни, кроме особо охраняемых зон. И то, что распахано, и записано должно быть за теми, кто распахал, а не за общиной. Иначе у нас будут поля лебеды, полыни и Иван-чая. Серебристые, жёлтые, красные. Красотища! Но не думаю, что это то, чего мы хотим. Для общины никто не будет горбатиться.

Вторым по распростанённости наказом было пожелание у многоземельных крестьян земли отобрать и между всеми поровну поделить, ибо они многоземельные легко со своих земель платят подушную подать, а остальные вовсе не могут её платить, потому что не только взрослые мужчины в деревне, но и старики, и дети, и больные, и увечные, а подать надо платить за всех.

Самым очевидным лекарством Саше казалась отмена подушной подати, но правительство предпочло отнять и поделить.

Наконец дошли и до просьб тех самых обеспеченных крестьян не отдавать земли в передел, а позволить им владеть их исконными землями и дальше, как о том написано «в писцовых книгах». И передавать по наследству, и продавать и при необходимости закладывать. Потому что крестьяне, не имеющие детей, старые и слабого здоровья, обрабатывать свои земли не в состоянии, а продавать не дозволено, и приходят их деревни в крайнее запустение.

«Просим дозволения в покупке, — писали крестьяне, — и в продаже, и в закладе всякому своих природных и покупных хлебопашенных и сенокосных земель и в письме на те земли купчих и закладных крепостей, дабы в случае, если крестьяне придут в упадок, чтобы могли для поправления себя под заклад земель деньги занимать, а с другой стороны, надеясь на заклад, и давать будут охотнее».

— Как они вообще без кредита живут? — поинтересовался Саша. — Это же сезонный бизнес.

— Могут потерять всё, — возразил Чичерин, — вообще останутся без земли.

— Могут. А могут и поправить дела. Традиционное недоверие нашего правительства к людям. Подданные — они же, как дети малые. Поранятся ещё. Состояние своё потеряют, обнищают вконец. Поэтому спокойнее просто всё запретить. Во избежание.

То, что можно вернуться к обложению земель вместо обложения по душам, крестьяне понимали прекрасно и просили к этому допетровскому порядку вернуться:

«Не соблаговолено ли будет между государственными черносошными крестьянами по землям, по промыслам и работам, в платеже оных подушных и прибавочных денег, учинить поверстку?»

— Резюме, — сказал Саша, — Думаю, мы делаем доклад для папа́. Копию — Ростовцеву. Радикально не будет отличаться от того, что я тут уже два года талдычу. Но теперь у нас есть исторические аргументы. Если кратко: межевые инструкции отменить, крестьянские наказы столетней давности в части прав собственности исполнить, разрешить каждому выходить из общины с землёй, которая числится за ним на данный момент, независимо от того, что там думает община. Вы знаете, что в проекте крестьяне могут перейти к наследственному владению, если только две трети членов общины за это проголосуют?

— Слышал. Это лучше того, что было.

— Лучше, чем ничего. Но ленивые опять будут решать за работящих.

— Там есть право на выход из общины, — заметил Чичерин.

— Да, но тогда государство вообще не помогает с выкупными платежами. Хотя бы на общих основаниях. Давайте я набросаю вариант и вам вышлю?

— Столь же радикально? С упрёками Елизаветы и Екатерины в приверженности социализму?

— Обязательно, — кинул Саша. — Если для вас это слишком, я могу подписать один.

— Ну, почему же. Думаю, сможем сделать компромиссный текст.

— Ну, в общем-то папа́ знает, с кем я торчу в архиве.

— А публиковать будем?

— Хорошо бы конечно привлечь общественное мнение на нашу сторону. Но обсуждение крестьянского вопроса запрещено. Так что придётся оставить только историческую часть. «Современник» возьмёт?

— Вряд ли. Они за общину. «Экономический указатель» и «Русский вестник».

— Главное, чтобы цензура пропустила.

— Что вы там устроили, у Смирнитских? — вопросил папа́.

Было 27 мая. Пятница. Семейный обед.

Из-за работы в архиве с Чичериным Саша пропустил несколько подобных мероприятий, но сегодня Гогель сказал, что надо, наконец, и честь знать.

Стол был накрыт в Камеруновой галерее, ибо погода стояла теплая, солнечная и тихая.

— Посватались по всем правилам, — отчитался Никса. — По русскому обычаю. Я с Буслаевым консультировался, как надо.

— Мне кажется славянофилам должно понравится, — заметил Саша. — А то меня считают упёртым западником.

— Балаган вы устроили! — возразил царь. — Вдвоём, с помпой, при орденах! Чести не много ли? Смирнитские из простого служилого дворянства.

— Зато теперь, если Евдокия Акимовна упрётся, отказывать ей придётся царской семье, — заметил Саша. — И она молчит. По крайней мере, не решилась отказать с порога.

— А если откажет? Ты её хотел поставить в безвыходное положение? Как бы нам не оказаться в неприятной ситуации.

— Надо чтобы не отказались. Штраусу хороший подарок на свадьбу, дворянство и разрешение на брак.

— Я вспомнил, кстати, — сказал царь. — Твой Штраус уже просил у меня разрешение жениться.

— Там не сложилось, — заметил Саша. — Ну, бывает… Я у Смирнитских новую песню спел, всем понравилось. Герр Иоганн берёт для своего оркестра.

— Это которая про принцессу и художника из будущего? — поинтересовался папа́. — Ты не мог придумать что-то менее скандальное?

Саша пожал плечами.

— Да что в этом скандального? Милая романтическая сказка о любви.

— И мезальянсе, — заметил папа́. — Принцесса, которая бросает всё, и выходит замуж за простого человека.

— Художник — не совсем простой человек, — заметил Саша. — По меркам 21 века — это не хуже принца. Французы, кстати, это поняли полвека назад. В Консьержери отдельные камеры полагались только аристократам и поэтам.

— Не самый радостный пример, — сказал царь.

Саша уже испугался, что папа́ сейчас запретит историю вместе с песней, как король из «З1 июня», который запрещал примерно всё как не соответствующее королевской чести.

Но царь распекал детей, словно по обязанности, для порядка, без огонька. И перевёл разговор на другую тему.

— Как твои архивные изыскания? — спросил он.

— Всё готово. Материал собрали, пишем доклад и статью. Всё с цитатами, с документами. Не ожидал я от Елизаветы Петровны и Екатерины Алексеевны столько откровенно социалистических постановлений. Но так и есть. Община — навязанный сверху инструмент, созданный для облегчения уплаты подушной подати для беднейших слоёв крестьянства. Крайне вредный и снижающий эффективность сельского хозяйства. И, если сейчас мы этот вопрос не решим, нам придётся решать его через полвека, причём в гораздо худшем виде, потому что чересполосицы будет больше, а крестьянские наделы измельчатся.

— Никто не пойдёт на насильственное разрушение общины, — сказал папа́.

— Кто не пойдёт? Крепкие крестьянские хозяйства пойдут хоть сейчас, суда по наказам законодательной комиссии. Надо только им выкупные платежи компенсировать наравне с теми, кто предпочтёт остаться в общине. И налоги вместе с выходом из общины переводить на землю. Лет за двадцать, постепенно, справимся с этим злом.

— Хорошо, — кивнул царь. — Жду доклада.

— Из тех, кто останется в общине, кстати, можно сделать товарищества. Чтобы им не предписывали переделы каждые 12 лет, а они сами между собой договаривались о способе владения землёй. Это лучше, чем переделы.

— Может быть, — проговорил царь.

— Только нам нужна общественная поддержка. Сейчас наши левые поддерживают общину, потому что для них это социалистическое установление. А правые, во-первых, не верят в разумность народа, во-вторых, заботятся о собираемости налогов, в-третьих, боятся обнищания крестьянства и связанного с этим роста революционных настроений, и, наконец, возможно, даже понимают, что крепкие крестьянские хозяйства составят конкуренцию помещичьим.

Император посмотрел скептически.

— Они правильно боятся, — сказал Саша. — Но конкуренция способствует росту экономики вообще. Помещикам тоже придётся крутиться. А поэтому мы с Чичериным просим разрешить нам публикации в «Русском вестнике» и «Экономическом указателе». Я знаю, что обсуждать в прессе крестьянский вопрос запрещено. Но для общины стоит сделать исключение. Это же напрямую не затрагивает интересов помещиков.

— Я бы сначала хотел увидеть доклад.

— Да, конечно. Работаем. Возвращаясь к Штраусу… может их Рождественский повенчает?

— Откажется, — сказал царь.

— Если будет знать, что ты в курсе дела, думаю, что нет.

— Без родительского благословения?

— Зато с царским, — сказал Саша. — Это весомее.

Папа́ задумался и не ответил.

Тем временем обед подошёл к концу.

— У меня к тебе есть одно дело, — сказал царь. — Тебе будет интересно. И ты давно просил. Завтра в десять. Благо суббота.

Утром у Зубовского флигеля ждал открытый экипаж. Сели в него втроём: царь с двумя старшими сыновьями.

— Далеко ехать? — спросил Саша.

— Нет, — сказал папа́, — до Александровского дворца. Мы получили первую радиотелеграмму из Иркутска.

— Супер! — сказал Саша.

— Присутствовал граф Амурский.

— Он ещё в Петербурге?

— Нет, вчера выехал в Иркутск.

— Жаль, что не довелось с ним встретиться.

Граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский, генерал-губернатор Восточной Сибири, приехал в Петербург ещё в феврале.

Замещать его в Иркутске остался генерал-майор Михаил Семёнович Корсаков.

В прошлом 1859 году граф предпринял путешествие по Амуру и вернулся в Иркутск только в январе 1860-го. Пробыл недолго и отправился в Петербург с проектом разделения губернии.

Восточная Сибирь слишком велика, пусть из конца в конец — 2–3 месяца, железных дорог нет, телеграф в 1859-м только планировался, генерал-губернатор отрывался от дел.

Граф предлагал выделись Приморье в отдельную административную единицу. И просил освободить его от должности до распределения полномочий между начальниками Приморья, Западной и Восточной Сибири.

16 февраля Николай Николаевич был принят царём, пробыл ещё неделю, представил свою записку, и не дожидаясь решения дела, уехал к жене в Париж.

За графом всюду следовал бывший петрашевец Спешнев, который заведовал его путевой канцелярией. Граф ходатайствовал о возвращении бывшему заговорщику потомственного дворянства.

Саша не успел увидеть ни генерал-губернатора, ни петрашевца.

Дело решили совсем недавно 11 мая. К этому времени Муравьёв-Амурский успел вернуться в Россию. Разделение восточносибирского генерал-губернаторства сочли нецелесообразным, зато дали Николаю Николаевичу помощника: того самого Корсакова.

Решение это не казалось Саше оптимальным, край и правда огромный, но он не счёл себя достаточно компетентным, чтобы спорить.

Зато телеграф теперь будет. Хоть на Амуре.

Тёплое весеннее утро. Лёгкий ветер в кронах деревьев. Жёлтые одуванчики и куриная слепота в траве.

На местном телеграфе Саша был в последний раз полгода назад, когда спасали Николу. Тогда был снег и замерзший пруд.

Сейчас гладь пруда отражала лазурное небо, дворец и деревья в ещё свежей майской листве.

В подвал спускаться не хотелось, но папа́ решительно повёл вниз.

— Сколько у них сейчас в Иркутске? — вслух размышлял Саша. — Плюс пять часов, вроде. Три часа дня.

— Ты даже помнишь! — удивился отец.

— Просто примерно представляю, где Иркутск. Послали они геологов на Вачу?

— Спроси! Пока Корсаков отчитался только, что поставили передающую антенну. Мы с Амурским поздравили его с назначением помощником генерал-губернатора. Граф предупредил о возвращении.

Саша набросал телеграмму и отдал служителю.

Ответ пришёл минут через пятнадцать:

«Экспедицию отправили две недели назад».

Царь вертел послание в руках и смотрел, как на чудо.

— Ну, Сашка… я до сих пор поверить не могу, что это работает. Москва… Киев… Варшава… Но Иркутск! Мы же думали, что на следующий год, даст Бог до Тюмени дотянем!

— На остров Сахалин надо довести, — сказал Саша.

— Уже отправили.

И он обнял сына.

— Можно спросить, как там Петрашевский? — поинтересовался Саша.

Царь вздохнул.

— Ладно, спрашивай.

Корсаков ответил не сразу.