Золотко партии

Глава 6

В утешение я мысленно повторила в общем-то банальную истину: год на год не приходится. И это мудрое народное высказывание касалось, оказывается, не только урожаев… то есть, если уж быть предельно точным, касалось урожаев не только зерновых, но и вечнозеленых. Но это уже потом было, а сначала все выглядело в целом более чем неплохо. Леонид Ильич ко мне с предложениями новых выдающихся концертов не приставал (знал, чем я занимаюсь), и я спокойно и неторопливо обучала во временно переданном мне кинотеатре группу ирландских плясунов.

Вообще-то эти ирландцы работу подготовительную провели исключительно качественно и прислали команду из шестидесяти танцоров и сразу пяти хореографов, так что мне работать стало совсем уже просто: я все показала хореографам, они уже сами танцоров доводили до нужного качества, так что мне нужно было лишь иногда показывать им какие-то особо изощренные па. Но и на это времени мне много тратить не приходилось: ирландские телевизионщики ради скорейшего успеха предприятия сначала провели у себя несколько конкурсов танцевальных и в Москву на тренировки отправили главным образом победителей, которые в принципе ногами правильно дрыгать уже умели. И при взгляде сбоку могло показаться, что я ни за что с них денежки загребла, но одна их теток-хореографов по имени Саоирс (вот где ирландские диалекты проявились: ее имя на ирландском писалось так же, как и Саойрсе, но на английском уже иначе: в ее родной деревне диалект совсем другой был, а именоваться на британский манер «Сирша» она считала оскорблением) мне сказала, что среди хореографов вообще мало кто может именно показать, как танцевать правильно — а уж демонстрировать не только сами па, но и ошибки, которые танцоры делают — это вообще вершина хореографического искусства и одноименной педагогики: такие демонстрации очень сильно помогают все ошибки исправлять на лету. И я — ошибки исправляла, так что уже к концу мая первая группа ирландцев оправилась обратно в свою Ирландию готовиться к «национальной премьере»: я хореографам еще и отдельно показала, как правильнее шоу ставить в зависимости от размеров сцены и они это поняли. А так как в Дублине и окрестностях массового строительства советских кинотеатров как-то не случилось, им еще пару недель предстояло очень плотно поработать.

Чтобы мне легче «преподавалось», руководство страны мне еще одну квартиру «подарило»: в относительно элитном доме на проспекте Мира. Оттуда и ко мне в школу можно было быстро доехать, и в «Ригу» (тем более, что ездить мне приходилось на «Чайке» с прикрепленным водителем). Но я очень не все время посвящала обучению иностранцев, и об отечественном искусстве не забывала. Но так не забывала, без фанатизма, и на первое мая детишки дали концерт в городском ДК, но я для него почти ничего новенького и не вспомнила, так, парочку одноразовых вещиц. Потому что упор делался на совсем другие произведения, и тут уже детишкам пришлось всерьез постараться: в нашей студии во Дворце музыки дети трижды исполнили испаноязычную версию и англоязычную дважды. Причем последнюю дважды исполнили исключительно потому, что «концертная версия» в записи прозвучала как-то «тускло», так что я ее и для выпуска пластинки отдельно сделала. А вот с испаноязычной все оказалось хуже: я-то на испанском вспомнила только одну песню, а остальные мне пришлось самостоятельно переводить — а при «живом исполнении» я услышала серьезные такие ляпы: на бумаге текст выглядел «нормально», а вот когда эти же слова пелись под музыку, то получалось или что-то неразборчивое, или настолько разборчивое, что даже старые пираты-латиносы покраснели бы от стыда. Но ничего, в конце концов все удалось привести в приличный вид и я всю музыку и на матрицы переписала, и даже на предприятии с них изготовили по сотне тиражных (причем «хромовых») матриц. Я решила, что «для начала хватит», а нужно будет — еще наделаем их сколько потребуется…

Но пока я всем этим занималась, май уже заканчивался и быстро приближалась пора выпускных экзаменов. И переводных тоже — а из-за этого у меня и дополнительных хлопот добавилось немало. А началось с того, что ко мне пришел очень грустный Петька и пожаловался:

— Я теперь не знаю, куда мне поступать. Пришел за день открытых дверей в Бауманку — а там один мужик увидел меня, узнал — то есть спросил «ты не Раздобудько часом?» — и сразу к себе пригласил. Оказалось, декан ракетного факультета, и он сначала спросил, как у меня успехи в школе, а затем: а что ты чувствовал, когда Гадину на сцене целовал?

— Ну и что ты ответил?

— Что я во-первых, только притворялся, что целую, а во-вторых, чувствовал лишь то, что если я вас потом уроню, ты вы меня убьете. А он сказал, что нравятся ему такие честные парни и что если я даже со справкой из школы к нему приду, он меня все равно примет к себе без экзаменов…

— Ну и что тебе не нравится?

— А то, что все меня будут в институте спрашивать про это поцелуй!

— А у тебя язык отсохнет всем так же отвечать? И вообще, все прекрасно знают, что экранные поцелуи — ненастоящие, а спрашивал он тебя потому, что ты сам ему сказал, что на медаль идешь. Он твою стрессоустойчивость проверял: половина медалистов вылетает из институтов на первом курсе именно из-за стрессов и он просто решал, имеет смысл тебя в институт принимать тебя или нет. Так что иди, спокойно сдавай экзамены и ни о чем плохом не думай…

С Петькой разобраться получилось быстро, а потом уже другие проблемы поперли косяком. Причем проблемы были именно школьными, но такими, что меня по этому поводу к себе пригласил Леонид Ильич:

— Гадина, я знаю, что ты — человек честный и приукрашивать суровую правду никогда не стараешься. А мне тут про твою школу много всякого странного понарассказывали… Врут?

— Нет, не врут.

— А чем ты можешь объяснить…

— Леонид Ильич, я же уже сто раз объясняла. Во-первых, все дети талантливы. Во-вторых, я им когда еще объявила, что с плохими отметками я их выступать брать не буду? Года полтора назад, даже больше. Ну а еще я считаю, что музыка сама по себе мысли людей в порядок приводит. То есть упорядочивает, у человека возникает внутренняя гармония…

— Ты опять всё то же самое талдычишь! Хотя, похоже, крупица правды в твоих словах и имеется.

— Крупица⁈

— Не кипятись, это просто форма речи. Я больше скажу: я тебе почти что полностью верю, но… Ты там своих коллег предупреди: в облОНО есть группа товарищей, которые очень твоими личными успехами недовольны. Но так как лично тебе они гадить стесняются, то постараются нагадить через школу, и для начала на экзамены они к тебе направят специальную комиссию, которая все работы экзаменационные буквально под микроскопом проверять будет. Правда, члены комиссии большей частью — люди честные и напраслины на школу возводить не станут, но… Она же как-то уговорили самого Колмогорова в комиссию включить, а он — мужчина весьма строгий!

— Ну, это-то нетрудно было, у Колмогорова в соседнем поселке подшефная школа. И он уж точно нам гадостей не сделает.

— Ты уверена? А что, если мы…

— Леонид Ильич, а можно я областных образованцев попозже поубиваю? У меня же программа почти срывается: десятиклассников-то я с собой взять не могу, а девятиклассники — они большей частью мелкие, я едва в городе смогла команду подобрать. А ведь ее еще и подготовить надо, обучить, опять же приодеть…

— Да, мне на тебя уже из Мосфилма жалобы пришли: пишут, что их швейный цех только на тебя и работает.

— Врут. Мне всего-то за год три сотни детишек приодеть нужно было, а они на «Войну и мир» за месяц мундиров на два полка нашили.

— Я тоже думаю, что врут. Ладно, я тебя предупредил, а там уж сама решай. И еще: тут у наших военных товарищей к тебе вопросы появились…

— Вот вернусь — и им отвечу, причем обещаю, отвечу даже без использования нецензурщины.

— У тебя не язык, а жало какое-то… когда вернешься-то?

Переводные экзамены (да, были еще в школах такие) благодаря моей настойчивости получилось закончить уже десятого июня, а одиннадатого я с командой из тридцати двух девятиклассников отправилась в далекую Аргентину. А туда лететь все же далеко, опять же «джет-лаг», так что выступили мы только четырнадцатого. И в целом неплохо выступили, «Эвиту» зрители хорошо приняли. Опять же, оркестр бабуля прекрасно натренировала, так что я осталась довольна. И такой оставалась аж до четверга, когда мы такой же концерт в Мехико дали. А в Мексиканской столице, хотя зал и полный собрался, отзывы прессы оказались… очень умеренными: никто представление особо не ругал, но и хвалу тоже ни в одной газете нам особо не расточали. А в субботу вообще произошел облом: в одном из бродвейских театров мы выступили, а в воскресенья домой улетали с пачкой газет, в которые все музыкальные оборзеватели (другого слова не подберу) хором писали, что-де Гадина уже исписалась, ничего приличного больше не создает… в общем, в настроении я домой летела самом что ни на есть препаршивом. И успокаивала себя лишь тем, что уж керосин, сожженный самолетом во время гастроли, я все же окуплю: Тереза Рамира (старшая дочь бабули и, понятное дело, моя родная тетка) сказала, что полсотни тысяч пластинок она точно продаст.

Тереза Рамира (вдова с тремя детьми) по настоянию младшего брата для того, чтобы зарабатывать себе на жизнь, устроила небольшую пластиночную фабрику. С дюжиной изрядно поюзанных прессов, которые ей Вася где-то в Штатах действительно за гроши купил, и каждый один диск делал примерно минуту. Теоретически мог делать, но у нее пока что на фабрике всего человек десять работало — однако фабрика ее семью все же кормила неплохо. Вот только кормила она лишь ее семью, на мою долю с нее разве что копейки какие капали. Я, откровенно говоря, честно рассчитывала, что уж триста тысяч дисков я там продам (не в Аргентине, а во всех испаноязычных странах), но теперь, похоже, мне нужно молиться чтобы выручки хватило возместить затраты на авиакеросин. Но да, год на год не приходится, а еще и Вася, заскочив в Нью-Йорк, чтобы побывать на моей «американской» премьере, заметил:

— Пекенья, ты слишком гениальна для такого бизнеса, и я тут вообще не шучу. Ты действительно творишь гениальные вещи, но ты из творишь… слишком уж быстро, рынок просто не успевает столько сожрать. Я тут поговорил со знакомыми, и они мне в один голос твердили, что две премьеры на Бродвее за месяц от одного автора приведут к провалу. Как минимум одна веешь провалится, и повезет, если не провалятся обе — но тебе хоть тут повезло: «Кошек» народ принял с восторгом. Кстати, мне продюсер сказал, что приглашение — по твоему совету — Джуди Денч обеспечило чуть ли не половину успеха.

— Передай ему от меня большое спасибо…

— Не буду. Для меня тут главное заключается в том, что он поверил в твою невероятную интуицию, так что я просто попробую подсунуть ему твою «Эвиту» осенью, глядишь — что-то и выгорит.

— Ну, тогда скажи ему, что пусть на роль Эвиты пригласит Элейн Пейдж.

— Это кто? Я о такой певице не слышал…

— Ну да, ей пока лишь девятнадцать и она выступает в Вест-Энде. Но я ее слышала и точно знаю: лучше нее вряд ли кто роль спеть сможет.

— Ну, лично я не поверить тебе не могу, а вот он… Ты мне не пришлешь ее записи для предварительного прослушивания?

— Арендуй самолет и свози его в Лондон: ее нужно живьем слушать. Хотя… Не хочешь со мной туда слетать на пару дней? Я попрошу ее записать «Don’t Cry for me», а ты пластинку с записью под лейблом «Беты» тут напечатаешь…

— Мысль интересная, но, если ты не возражаешь, я бы это проделал где-нибудь в августе. Сейчас рынок действительно в тебе захлебывается…

— Согласна, но не потому что согласна, а потому что про деньги ты понимаешь куда как больше моего.

— Ну да, хотя… я и сам не ожидал, что ты с новой постановкой так провалишься. Но я-то привык, что у меня племянница — гений…

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, а констатация факта. На Коламбии альбом «Шедевры Гадины» уже стал золотым, первый золотой альбом фортепианной музыки в стране, и они уже готовы у тебя и другие вещи брать. Признали, так сказать, свою ошибку, под давлением фактов и толстых пачек долларов.

— А может, им и «Эвиту» подсунуть?

— А у тебя есть пленка с фонограммой с собой?

— У меня есть сто комплектов тиражных матриц…

— Тогда я сделаю проще: пластинки сначала выпустим в лейбле «Беты», а затем я им продам сублицензию… только нам с тобой сначала нужно будет контракт подписать.

— Есть бумага? Я подписи поставлю, а контракт ты потом составишь. И последний вопрос, последний, потому что мы через два часа уже улетаем: ты рекламную компанию по BetaVHS подготовил?

— В основном да, но ты сказала, что скажешь, когда ее можно будет начинать.

— Скоро, у меня завод заработает до конца месяца. А у Игнасио тоже все готово, а так как он и производство корпусов у себя подготовил… Ему я буду детали пока поставлять самолетом, а то чего он бесплатно простаивает? Так что, надеюсь, к осени мы несколько миллионов уже заработаем… несколько десятков миллионов: мне сейчас очень много денег потребуется на следующие проекты.

— Буду ждать твоего сигнала. Ну все, пекенья, беги, чтобы на самолет не опоздать. Ах да… все равно беги!

Перед отлетом в Аргентину я краем уха слышала о начавшейся на юге заварушке, но в советской прессе о ней писали мало, да и газет я практически не читала, не до того было. А руководство меня вообще не трогало — так что о случившемся я узнала только по возвращении в Москву. И узнала очень быстро: меня прямо с трапа самолета повезли к Семичастному. Потому что, как оказалось, какая-то Гадина кое-кому всю малину… сделала непригодной к употреблению. Как говорили древние, praemonitus praemunitus, а я товарищей очень заранее предупредила. И на рассвете израильскую авиацию встретили ракеты с С-75, сразу завалившие больше четырех десятков самолетов — а те, которые смогли убежать, были сожжены на аэродромах: доработанная ракета «Луна-М» теперь попадала вкруг диаметром в сотню метров, а Израиль этими ракетами практически насквозь простреливался. Не совсем, конечно, но СССР не пожалел Гамалю Абделю и полусотни Р-11, так что авиация у израильтян закончилась уже к вечеру первого для войны.

А после этого евреям стало совсем грустно: авиации нет, ПВО разбито, так что из сверху сирийцы с египтянами спокойно вбивали в грязь, и даже иорданцы со своими еще поршневыми машинами неплохо так поработали. А к моему возвращению в Москву все уже закончилось: евреев просто выбили из всех ранее захваченных территорий, египтяне и иорданцы отобрали у них всю территорию южнее Иерусалима, а сирийцы еще и очистили он них землю восточнее Назарета. Янки с британцами по этому поводу подняли страшный шум в ООН, но успеха в политических баталиях не добились: Израиль-то первым напал, а в соответствии с Уставом ООН агрессор должен был выплачивать репарации, и большинством голосов на срочно созванной Генеральной сессии была принята резолюция о том, что репарация территориями агрессора — это правильно. Ну а то, что с десяток государств факт не признал — так это уже личные трудности непризнавателей.

Вот так: накапала я нужным товарищам полезную информацию — и мир уже перевернулся. Пока что не очень сильно, но тем не менее. А ведь я еще дофига чего помнила! Вот взять к примеру ту же «Луну»: ракета — просто «увеличенная копия Катюши», летит куда направляющая повернута. Но мне когда-то попался на глаза проект ее модернизации под кодом «Луна-3» — по превращению исходной «Луны» в ракету уже управляемую. И проект этот «не взлетел»: имеющаяся элементная бала провести доработку не позволила, а потом уже и «Точка» появилась. Но я запомнившуюся мне схему (спасибо чучелке!) пересчитала под уже появившуюся базу — и оказалось, что доработка уже имеющихся ракет и денег много не требует, и даже работы. Потому что к «Луне» стабилизаторы были приклепаны на простых уголках, их можно было буквально в полевых условиях отпилить и вместо них новые поставить. А вот в новые просто внутрь запихнуть и привода рулей, и систему радионаведения по координатам. Ведь в шестьдесят девятом-то проект закрыли потому, что не придумали, как позиционировать пусковую установку на местности, а я «придумала» как. Ведь тот же генератор плавающей частоты я попросту с этой системы передрала — так что воткнуть на пусковую «координатор», определяющий собственную позицию с точностью до десятка метров по нескольким реперным передатчикам вообще труда не составило. А так как пока что по поводу РЭБ народ даже не задумывался, все получилось легко и просто. Не то, чтобы очень легко, египтянам с сирийцами успели всего пару сотен доработанных ракет отправить — ну а мне пришлось теперь отдуваться.

— Елена Александровна, — вкрадчивым голосом поинтересовался при встрече Владимир Ефимович, — тут у нас возник один вопрос, который без вашей помощи мы решить не в состоянии. Ваши предложения по модернизации «Луны» по сути дела помогли сирийцам и египтянам в этой войне победить, да и, кажется, советской армии эти ракеты помогут немало проблем решить. И в результате мы решили — а Андрей Антонович просто на этом настаивал — что за такое вас следует наградить орденом Ленина. Но вот придумать, за что именно Советский Союз этот орден вручает двадцатилетней певичке и плясунье, мы не можем. И сейчас мы надеемся, что вы нам все же подскажете, за что…

— Ну чего тут думать-то? Насколько я в курсе, орден Ленина просто довеском к званию Героя соцтруда идет…

Маршал Гречко, когда это услышал, просто окаменел, а вот Леонид Ильич рассмеялся:

— Я же говорил, что с Гадиной этой просто так разговаривать не получится: мы или с тоски помрем, или со смеху. Золотко, тогда я тебя спрошу: а за что таким, как ты, звание Героя соцтруда дают?

— Я на два вопроса сразу не отвечаю. Вы ведь про орден спрашивали — и я вам ответила, а про медаль уже сами думайте.

— Ладно, посмеялись — и хватит. Гадина, а теперь вопрос уже серьезный: пока ты там пела и плясала…

— Я ничего не пела и не плясала, это детишки все… впрочем, без особого успеха, но в провале одна я виновата.

— А ты все же дослушай: пока ты по заграницам моталась — это-то ты отрицать не станешь? Так вот, пока моталась, в твоей школе выпускники сдали все экзамены.

— Очень за них рада.

— Мы тоже. Проблема в том, что на шестьдесят пять выпускников пришлось двадцать две золотых медали и двадцать четыре серебряных.

— Но я же всего два года в школе отработала, а РОНО не разрешило почти никому пересдать четверки за шестой, седьмой и восьмой классы. Только двое, у кого по одной четверке, пересдать их смогли на пятерку. А если бы разрешили пересдавать, то медали там почти все бы получили, ну, кроме троих, максимум четверых человек.

— Ты когда-нибудь научишься старших до конца выслушивать⁈ Так вот, результат воистину уникальный, партия и правительство считает, что за такое преподавателей следует наградить…

Я при этих словах лишь хмыкнула: моя племянница в двадцать пятом в Нижнем школу закончила, и у нее ровно половина класса золотые медали получила. Хотя… сейчас да, медаль получить гораздо труднее, так что результат и в самом деле можно считать неплохим. А Леонид Ильич продолжил:

— Так вот, директору школы мы решили дать «Знамя», остальных учителей «Знаком почета» наградить… ты по списку пройдись, может мы забыли кого или вписали напрасно…

— Ивана Петровича забыли, это наш трудовик. Он мне и скрипки помогал делать, и, между прочим, очень в школе учебную дисциплину укреплял, из-за него теперь даже шестиклассники четверку считают оценкой неудовлетворительной. Ему орден обязательно…

— Понятно, впишем в список. Но еще более понятно то, что такой результат школа в большей степени из-за тебя обеспечила, так что тебе, наверное, тоже стоит «Знамя» дать.

— У меня «Знамя» уже есть, зачем мне два-то?

— Не хоть «Знак почета»…

— Все, я с вами на сегодня что-либо обсуждать заканчиваю: начали со Звезды Героя, потом «Знамя», теперь «Знак» — я чувствую, что еще пять минут поспорим, и я уже должна окажусь.

— А давайте мы ей орден Ленина за видеомагнитофоны дадим, — внезапно высказался Гречко, — мне машинка понравилась, а ведь на ней, как я понял, Союз миллиарды заработает.

— Видаки — это разработка секретных инженеров с «Бета Энтертейнмент», Союз тут даже рядом не стоял. И вообще никто даже подумать не должен, что я в электричестве разбираюсь больше, чем как правильно микрофон в гнездо воткнуть.

— Соображаешь, — хмыкнул Владимир Ефимович. — А за что тебе Героя дать, мы придумаем, надеюсь, тебе это не к спеху. А пока думаем, походишь со «Знаком»: все учителя в школе их получат, и ты вместе с ними.

— У меня один вопрос остался, — в разговор снова включился Гречко. — Елена Александровна, а вы для Р-16 систему наведения, подобную той, что вы для «Луны» разработали…

— И не надейтесь! Для «Луны» я, грубо говоря. приспособила систему, которую для беспроводных микрофонов придумала, но она работает только в прямой видимости… радиовидимости контроллеров. А на десять тысяч километров такой просто нет, и я вообще не знаю, как там что-то можно сделать. То есть наверняка что-то можно, но это должны придумывать специально обученные люди. И которые вовсе не музыке учились!

— Успокойся, Гадина, — ласково проговорил Леонид Ильич, товарищ маршал просто спросил.

— А я просто ответила!

— Вот и молодец. А теперь езжай домой, тебя уже Елена Александровна заждалась в машине. А насчет того, что гастроль не удалась — не расстраивайся, у каждого случаются неудачи. Но ты их исправишь, в этом лично я вообще не сомневаюсь. У тебя на ужин-то есть что дома или тебе с собой завернуть?

По дороге домой я почему-то вспомнила один совершенно американский фильм, и мысленно стала примерять к нему советских актеров. Ну, понятно, тут будет нужен Ливанов — и голос его будет очень уместен, и облик вроде «соответствует»: из него посланец дьявола (или сам дьявол собственной персоной) прекрасный получится. Еще — Наталья Селезнева, у нее опыт артистический под пятнадцать лет, а роль вроде и несложная, по сути такая же, как и ее самая первая, пятьдесят третьего года: просто симпатичная девчонка. Да и возраст — самое оно. А вот кого взять на роль мальчишки, было не очень понятно: молодых актеров-то много, и даже симпатичных — но память мне постоянно подкидывала про каждого, о ком я вспоминала, всякие гадости… Адамайтис просто идеально бы «по анкетным данным» подошел, но он уже слишком старый, тридцать лет как-никак. А вот Караченцов… надо попробовать, загримировать и сделать его на пять лет моложе — это у нас умеют. И Регимантаса я тоже возьму: я как представила его, опоясанного динамитными шашками — и сразу поняла: это будет его роль! А возраст ему гримеры накинут, не надорвутся. Судью… можно Копеляна попробовать… хотя нет, он пусть полицейского офицера в наркогороде сыграет, туда же Невинного пристрою, безутешную мать — я снова, наверное, Борисову привлеку, если получится. И Басова: из него фальшивый доктор выйдет очень даже неплохой. Банионис прекрасно впишется в роль адвоката — отца главного героя, на прочие мелкие роли — а там не больше пары десятков человек потребуется — еще кого-нибудь найду. Вот только в начале фильма сотовый телефон показан — но вроде я уже видела в Нью-Йорке, людей с мини-рациями на улицах, причем их не только полиция использовала… придумаю что-нибудь. Мало ли на что человек отвлечься может так, что грузовик не заметит…

Фильм, конечно, получится слишком уж американским, но если его снять под лейблом «Беты», то янки его сожрут. И в Европе, мне кажется, он в прокате неплохо себя покажет — так что денежку я с него точно получу. Много денежек, вот только как залегендировать съемки?

Я решила пока что об этом не задумываться: Семичастный теперь меня куда угодно пустит, причем с любой командой. А легенду я придумаю, потому что снимать буду, скорее всего, во второй половине августа. Как раз когда Вася собрался запустить в производство новый альбом (с «Эвитой»), а мне на презентации его в любом случае появиться стоит. А когда я в голове составила план съемок и поняла, что все сниму на самом деле дней за десять, я сняла трубку и набрала очень непростой номер:

— Вася, я приеду в середине августа с толпой киноактеров, небольшой, человек двадцать пять всего будет. Мне потребуется два красных кабриолета, БМВ или Мерседесов, но лучше именно БМВ, их я, скорее всего, на съемках разобью. Еще нужен будет полицейский вертолет — его можно и напрокат взять, его я бить не буду. А все прочее… ты пока этим займись, а все остальное я тебе через пару дней расскажу.

— Ну хорошо. Пекенья, а о чем хоть твой новый фильм будет?

— Про то, что ты так любишь. Это будет фантастика с чертовщиной, но даже чертовщина там будет доброй. Все, я спать пошла, ты же не забыл, что у нас семь часов разница по времени?

— А еще я не забыл, как переводится твоя русская фамилия: я же теперь больше месяца спать не смогу, буду думать о том, что ты еще затеяла. Но не спать буду в предвкушении наслаждения. Когда мне ждать твоего следующего звонка? Я же не сижу все время в офисе…

— Ну я же сказала: через да дня. Все, до свидания…

И сон мне приснился такой, что я его запомнила: кадры из фильма, только на плакатах появлялось лицо не Селезневой, а мое собственное. И утром я увиденное во сне еще раз обдумала. А затем еще раз — и решила, что идея выглядит интересной. Я же талантлива во всем, почему бы мне и кинодивой не стать? Ну, хотя бы на время, всего лишь разок…